Ни конному, ни пешему...

Костина Надежда

Потом.

Все потом!

— Баб зови, дура! — коротко приказала Ганьке панночка и кинулась к сестре.

Тусклый свет лучины тщетно силился разогнать предрассветную темноту спального закутка. Мерзлые ветки калины бились в крохотное оконце…

Юстина, вцепившись в край покрывала, металась на кровати. Мертвенно-бледное лицо в липком холодном поту, волосы облепили влажный лоб.

Неужто началось?!

В чужом доме, без лекаря! Хоть бы сельскую повитуху! В тесной коморе вместо роскошных панских покоев!

— Ядька, я…помру? —

чуть слышно прошептала несчастная.

— Не помрёшь! Нет! — Ядвига упала на колени, схватила ледяную ладонь сестры. — Я не позволю!

Юстину скрутил новый приступ боли. Она мучительно выгнулась, застонала и… обессилено упала на подушки.

— Я видела смерть, — отдышавшись, заговорила панна, — в воротах…стояла…и на меня …глядела. Страшно…Я… покров не дошила…на алтарь. Божа матинка… прогневалась…

Ядвига гневно скрипнула зубами. Она ясно помнила Незваную Гостью в воротах родного дома. Помнила, как подкосились от ужаса ноги, как замерло сердце, как спина сама согнулась в холопском поклоне.

Хозяйка судеб…

Незрячий взгляд всевидящих глаз…

И нити людских жизней в тонких белых пальцах…

Сколько же их было?

Нитей…

Оставшихся дней…

Ядвига тряхнула головой, прогоняя видение, буркнула под нос:

— Будет Божа матинка из-за тряпки алтарной тебя наказывать. Она же баба, сама рожала. Знает, как это…

В хату вбежала мельничиха, на ходу обматывая голову платком, потопталась в дверях, переводя дух, потом, плюнув на приличия, подошла ближе. Помялась и протянула:

— Пани, може, вам уйти? Незамужней девке с роженицей… — тетка Гануся запнулась.

— До биса, — упрямо заявила Ядвига, не отпуская руку сестры. — Я буду помогать!

Мельничиха неодобрительно покачала головой, но перечить ведьмачке не посмела. Подумала немного и, решительно подвернув длинные рукава рубахи, принялась наказывать подоспевшим бабам.

— Марфа, топи печь, грей воду! И свечи тащи. Не впотьмах же нам сидеть! Ты, — она ткнула пухлым пальцем в настороженную служанку, — шо ты приперла в торбах? Чиста тканина е?

Ганька часто-часто закивала. И метнулась в угол развязывать прихваченные из дому узлы. Тетка Гануся покосилась на растерянную панночку и принялась увещевать:

— Рожать собралась ясновельможная. Може, и рановато ей, бедолажной, токмо ничего не попишешь! Ну да ладно! Я вона троих родила и внуков приняла. Справимся! Моя старша донька в городе живет, за важным паном замужем. Ну, как паном — купчишкой из мелких. Но при грошиках! Сынок мой якраз до них поехал. Ох и добрые гостинцы привезет, — голос тетки Гануси журчал речными волнами, шуршал чистым сухим зерном, баюкал, заговаривал боль. — На Орыськину свадьбу приехали такие знатные, на санях, да с бубенцами! Всё село гудело…

Вот же чертова баба, удивилась Ядвига. То собак спускает и лается, то ночь не спит, заботится о незваной гостье. «Чертова баба» между тем зажигала принесенные свечи, болтая без умолку. Вспомнила и про сварливую

куму, которая полгода, как позычила денег и не отдает, сволота жаднючая, и про новую хату, что надобно молодятам ставить, только, опять же, денег не хватает, а Йоська, бисов сын, в лесу швендяется, нет, чтобы по хозяйству помогать; и про муженька непутевого, который только и гаразд, что наливку глушить. Вишневую и малиновую. А ещё сливовую. Хотя сливовую и сама Гануся дюже уважает. Вот родит ясна панна, мы с ней по чуть-чуть…

Не все же мужикам добро переводить…

В крохотной спаленке стало намного светлее. Золотистые огоньки приветливо замигали, разгоняя тени. Мурза шмыгнула на подушку, ласково потерлась усатой мордочкой о хозяйскую щеку, заурчала, отгоняя страхи. Юстина задышала спокойнее, слабо улыбнулась говорливой бабе, повернулась к притихшей панночке.

— Ядька, не ходи. Я боюсь…сама. И Мурзу не гони, она хорошая.

Мельничиха застыла с открытым ртом, только сейчас заметив черную тварючку, а та прищурила наглые глазюки и оскалила клыки, насмехаясь над струхнувшей теткой.

Гануся ругнулась одними губами и обреченно махнула рукой, смиряясь с неизбежным.

*****

Со двора донёсся злобный собачий лай, псы яростно зарычали, срываясь с цепей. Грызля с Хватом дом сторожили справно. Втихаря не подобраться…

Ядвига выглянула в мутное крохотное окошко. Темный предрассветный час. Кто за воротами — поди пойми!

Псы внезапно сменили грозный рык на радостное повизгивание.

Свой!

Распахнулась входная дверь, потянуло сырым холодом. В хату ввалился Йосип.

— Батьку! Мамо! — прямо с порога крикнул хлопец, надсадно закашлялся, вытер лицо мокрой шапкой. — Ядька! Вы где все!? Прокидайтесь!

От громкого дядькиного голоса заплакала маленькая дочурка Марфы, захныкал, просыпаясь, Петрусь. Мельникова невестка кинулась в темный закуток к детям, подхватила на руки испуганную дочку, начала баюкать.

Старый Михась вышел к столу, зажег свечи и выжидательно уставился на зятя. Тот, переведя дух, докладывал:

— Верхне село горит! Стрельбы не чув! Люди вопили и кони ржали… — он хмуро покосился на панночку, — поместье… дым черный валит. Дядьки Лукаша… нема… больше! — Йоська отвернулся к стене, часто заморгал, сдерживая злые слезы, и тише добавил. — И Миколы! Я их…не чую. Близко не ходил. Сразу назад метнулся. Напрямик, через лес.

Он рухнул на лавку, сгорбился, уронил голову на руки. Орыся подбежала к мужу, обхватила крепко-крепко, что-то ласково зашептала на ухо, утешая.

— Надо в лес уходить, батько, — глухо проговорил Йосип. — Баб и детей уводить.

Мельник оперся кулаками на стол, глядя исподлобья на зятя. Под глазами залегли тени, лицо заострилось, словно за ночь мужик постарел на добрый десяток лет. Видать, и правда, ТЕ плату берут высокую.

— Мы на другом берегу, — наконец процедил, хищно прищурившись.