Ни конному, ни пешему...
Шрифт:
— Лукаш! Ты что, старый хрыч, хату студишь? Двери настежь бросил! Совсем сдурел! — выскочивший на шум мельник осекся на полуслове. — Матерь божья! Неужто панночка вернулась?! Так веди ее в дом, дурень!
Тихо ночью в хате. Спали уставшие от дневных забот люди. Скрипело колесо на мельнице. Заглядывала в окна любопытная луна…
Из клубка теней в углу выкатился бесформенный комочек, задрожал и… поднялся на тонкие лапки, махнул длинным хвостиком, открыл желтые глаза,
Лунный луч, испугавшись маленькой бестии, дрогнул и погас. Выглянул из-за печи домовой, хмыкнул в бороду, погрозил тварючке пальцем, мол, смотри у меня, не балуй.
Черный котенок насмешливо оскалился, бесшумно запрыгнул на кровать, подкрался к голове спящей, принюхался, щекоча длинными усами лицо, улегся рядом. Девочка улыбнулась во сне. Вот и хорошо, вот и славно. Котенок довольно заурчал, приманивая к хозяйке теплые, спокойные сны.
Часть третья
ДОРОГА ДОМОЙ
Хриплый крик петуха за окном.
Звяканье мерзлой цепи. Грозный собачий рык. Не иначе Грызля с Хватом выбрались из будки и возятся на снегу, разминая затекшие после сна лапы.
Хлопнула дверь коровника, сонно замычала недоенная корова.
Потянуло сытным свежим хлебом — тесто в печь ставили ещё затемно.
Заскрипела, открываясь, дверь, хата наполнилась гулом мужских голосов. Работники учтиво здоровались с хозяйкой, садились за накрытый стол, накладывали в миски горячую кашу. Ели быстро и молча. Споро стучали ложки. Рассиживаться некогда, дел на мельнице всегда хоть отбавляй.
Снова открылась дверь, впуская морозный воздух.
— А кому молочка?! Тепленького!
— Детям поберегла бы, дурра, — бурчит мельничиха. Ее голос не спутаешь.
— Мамо, не бойтеся. Всем хватит.
Мужики радостно загомонили, подвигая хозяйке пустые кружки. Снова тишина — теплая, ароматная.
Загрохотали лавки — работники вставали, благодарили за угощение.
В хате снова тихо. Женщины прибирали грязные миски, шепотом переговаривались, накрывали стол уже для хозяина и его семьи.
Быстрый топот маленьких ножек. Детский смех. Крепкий мальчонка не старше пяти весен осторожно заглянул в комнатку, уставился на важную гостью. Ядвига, с головой закутанная в одеяло, наблюдала за любопытным малышом.
— Спы- ы-ть! — громким шепотом объявил мальчик, обернувшись к мамке и бабушке.
— Петрусь, кыш! А ну йды сюды, неслух!
Дверь тихонько закрылась. Раздался мягкий шлепок — не иначе рушником приголубили непоседу.
Ядвига зевнула, закрыла глаза. Непривычно просыпаться в такую рань. Хоть и старались хозяева шуметь поменьше, не тревожить сон ясной панны.
— Ганна, корми нас. Хлопцы, сидайте. Дел невпроворот. Лукаш, вы как — на телеге? Земля подмерзла,
Это уже мельник с сыном и гостями. Кто там с егерем — Йоська? Вроде ночью мельком видела. В потёмках неясно было. Ее в дом завели, разули- раздели, чуть не на руках в хозяйские перины отнесли и спать уложили.
Почивай, вельмишановна, не держи зла!
Страх хозяйки перед «воровкой и проклятущей злыдней» был ярким, зримым. Он окутывал бабу ледяным жаром, разлетался вокруг темными колючими искрами, напомнив слова старухи — «твой страх очень громкий!» Вот, значит, как это…
Ба-бах!!
На пол упала пустая миска. Заохали бабы. Громко заржали мужики.
«Даже интересно, что ж там происходит? Придется-таки вставать. Ох, как не хочется выбираться из мягкой уютной постели…»
Девочка села на широкой хозяйской кровати, свесила босые ноги, смешно пошевелила пальцами — холодом тянет. За ночь хата выстыла. Ядвига шмыгнула замерзшим носом, резко втянула воздух. Удивлённо принюхалась.
Чем это пахнет?! Запах был нежный, приятный. Цветы?! Да не высушенные лепестки, какие Юська в подушки запихивала, и не вонючие притирания, от которых чихать охота. Свежие, только что сорванные цветы! Откуда в начале зимы?!
Ядвига огляделась по сторонам — крохотное окошко, тяжелая, окованная железом скрыня, расшитые рушники, образа… Образа?! Запах шел оттуда, манил любопытную девчонку.
Забралась на кровать. Осторожно засунув руку между стеной и иконами, она вытащила цветок! Изумленно уставилась на невероятную находку.
Кувшинка. Свежая! Капельки влаги бусинами дрожат на жёлтых лепестках. Тонкий аромат напомнил чудесную радугу над лесным родником, нежный журчащий голос, призрачные глаза в воде. Водяница?!
Откуда у тебя этот цветок, мельник?! Знать не все то байки, что селюки говорят… С нелюдью знаешься, старый упырь. Прав, выходит Лешко. Не выдаст мужик ведьму. То-то он ее как родную встречал. Не испугался поздней гости из ночного зимнего леса.
Дверца снова приоткрылась, и в комнатенку заглянула невысокая круглолицая девушка с кувшином в руках. Испуганно ойкнула, увидев панночку, стоящую на кровати в одной рубахе.
— До-доброго утречка. А вы чего?
— Ничего, — недовольно буркнула Ядвига, спрыгивая на пол. — Ты кто?
— Так это…я — Орыся, мельникова донька. Вот умыться водички принесла.
Девушка поклонилась. За дверью опять громко рассмеялись. Орыся замерла, прислушиваясь к голосам старших.
— Что там?
Селянка зажала рот пухлой ладошкой, потом смущённо заулыбалась.
— Они меня замуж сговаривают. Уже сговорили, вроде…
— За кого?
— За Йосипа.
— Это который дядьки Лукаша племяш?
— Ага! Он самый!
— Хороший хлопец. Повезло тебе. Молчун, правда.
— И не кажить! Он как у нас сидел, на меня токмо и пялился. Аж лячно. Глазищи черные, как у цыгана. И молчит, слова не вытянешь. Прямо страх!