Незнакомец
Шрифт:
– Глеб, прости! Я просто не знала, как мне сказать…
Не знала, как сказать главное, зато миллион раз извернулась, чтобы это главное утаить. Усмехаюсь такой простой истине и отхожу к окну, не желая в очередной раз любоваться её актёрской игрой, а она, шлёпая больничными тапками по холодному полу, за мной семенит. Не знаю зачем, не знаю почему… Но знаю одно, что какой бы циничной она ни была, эта дрожащая рука, что тянется к моему плечу, никогда его больше не коснётся.
И вправду, застывает в воздухе, в нескольких сантиметрах от обтянувшей мою спину рубашки, да так и падает вниз, ослабев и роняя под ноги теперь определённо
– Я не хотела… Видит бог, не хотела.
Разве? Потому что прямо сейчас, когда она сдавленно всхлипывает, оседая на пропахший хлоркой пол, а простенькая застиранная больничная сорочка невесомым облаком опускается на бледные голые ноги, я её словам совершенно не верю. Не верю теперь, когда отгородившись от целого мира стенами подаренной мне отцом однушки, целую неделю прокручивал Славкины слова в голове: «Я бы никогда тебя не убил!» – надрывные, слегка царапающие душу. А следом другие, хлёсткие, как пощёчина: «Я в шоколаде: любимая женщина рядом, мой ребёнок и твои деньги!». Слишком хлёсткие, ядовитые даже для него…
Подбираюсь, разворачиваясь к двери, и так ни разу и не взглянув ни на неё, ни на собственного племянника, цежу:
– Хотела, Марин. Просто всё не по плану пошло.
Возможно, ещё с самого начала. С того момента, когда я узнал правду о группе крови, или месяцем позже, когда пришёл за поддержкой совсем не по адресу. Туда, где в поддержке нуждались не меньше меня, ведь мне ли не знать, как пугает неожиданное известие о скором отцовстве?
Ухмыляюсь, не к месту вспоминая, какой эффект произвела на меня Марина, внезапно возникшая на Сашином пороге, и следом удивлённую Славкину морду в памяти воскрешаю – один в один. Разве что повод для испуга у каждого из нас был свой – я беспокоился о притихшей хозяйке, он – о моей жене, прямо сейчас внезапно потерявшей интерес к изучению моих ботинок:
– О чём ты? – вскидывает голову и, зацепившись слабыми пальцами за мою брючину, к ответу призывает:
– О чём ты говоришь?
– О том, что смысла нам с тобой в этом копаться больше нет. У тебя своя жизнь, у меня своя.
Чужие, как ни крути. Настолько чужие, что я находиться здесь вовсе не должен. Порываюсь уйти, а она, окончательно позабыв о гордости, о персонале городского роддома, во всю снующего по коридору, раненым зверем воет:
– Но как же? Как я теперь без тебя? – роняет руки на рваный линолеум и ревёт, разметав по плечам облако светлых кудряшек.
– Прорвёшься.
Не впервой же, да и защитник есть.
– Со Славкой уезжай. Начни всё сначала на новом месте…
– Без тебя? – твердит, как попугай, размазывая по бледным щекам фальшивые слёзы, а я, не выдержав, в голос смеюсь:
– А разве когда-то я был? Разве когда-то я для тебя что-то значил?
Нет же. Иначе не стояли бы здесь: я пустой, даже на злость неспособный; она подавленная и в этой подавленности совершенно безумная. Глаза блестят, тело озноб бьёт… Словно мгновенье ещё и сдастся на растерзание подступающей к горлу истерике.
– Глеб, – уже и имя моё с трудом выговаривает и руки, исполосованные вздутыми дорожками вен, в кулаки от отчаяния сжимает. Другая совсем, на милую девчонку в съехавшей набок панамке даже издали непохожа… Наверное, отчасти поэтому сердце не реагирует на её мольбы и бьётся сегодня размеренно, без ненужных скачков.
– Успокойся, Марин. Сама подавай на развод, и тогда разойдёмся по-человечески. Получишь
Не теперь, когда в трёх шагах от меня кряхтит точная копия моего брата. Отчаянно извивается, наверняка тратя кучу сил на неудачную попытку выпутаться из пелёнки, и, краснея от напрасных потуг, грозится вот-вот истошно закричать…
– А если не захочу?! – наверное, так же истошно, как это делает его мать, проворно подскочившая на ноги и теперь с вызовом плюющая свой вопрос в моё спокойное лицо. – Если не дам тебе развод? Что тогда?
– Тогда передай Славке, чтоб оставался, – зыркаю на неё выразительно, а она бледнеет, хватаясь ослабевшими пальцами за завязки на блёклой сорочке. – Не усложняй, Марин. Хуже от этого будет только тебе.
Бросаю холодно, и к выходу иду. В тишине, сдобренной лишь еле различимым писком крошечного человечка, до которого Марине сейчас никакого дела нет. Она стоит, не двигаясь посреди палаты, а я отрезаю её от себя плотно прикрытой крашеной дверью. На этот раз навсегда. Прошлое в прошлом. Иначе настоящее не обрести.
Саша
Не жду я его. Не жду с той памятной ночи, когда на заснеженном крыльце роддома, в последний раз проводила его сутулую спину блеснувшим сочувствием взором. Не жду вот уже долгих семь дней, каждый из которых отчего-то провожу у окна. В одной руке телефон, молчаливый и оказывается совсем бесполезный, в другой меняющиеся пуговицы от моих однотипных блузок. Господи, ведь не жду, но всякий раз, когда тёмный двор подсвечивают фары чёрных автомобилей, непременно отрываю очередную заклёпку, как и все предыдущие оказывающуюся совершенно беззащитной перед натиском моих взволнованных пальцев. Напористых, нетерпеливых, и прямо сейчас смыкающихся на очередном трофее. На этот раз – перламутровая. Прячу её в карман, грустно улыбнувшись собственной глупости, и, аккуратно обогнув застывших в ожидании людей, стену плечом подпираю.
Сегодня хотя бы есть на что списать чрезмерную нервозность. На этих вот посетителей, что выстроились в шеренгу вдоль забитых прилавков и теперь весело переговариваются, наблюдая за хлопотами моих кассиров: Юлька, в новенькой форме, со знанием дела выбивающая длинные чеки, и молоденький паренёк, только вчера принятый мной на работу. Бестолковый, ведь за последние двадцать минут мне дважды пришлось шпынять его за нерасторопность, но, хочется верить, легко обучаемый: непослушное облако курчавых рыжих волос, наконец–то, собрал в тугой хвост, путать названия ещё горячих фирменных пирогов перестал и теперь куда проворнее лавирует между сдобой и аккуратно нарезанными салатами…
Не верится до сих пор. В то, что Артур всё же сумел реанимировать моё дело, и что всё-таки справился с темпераментными сотрудниками, сегодня впервые на моей памяти так слаженно отработавшими добрые четыре часа – обед пережили, а одно это достойно похвалы!
– Рано ещё расслабляться, – хотя Волков, похоже, в этом вопросе со мной, как всегда, несогласен. Становится рядом, по-свойски поддевая меня плечом, и, уложив локти на внушительном животе, со знанием дела роняет:
– Это только начало, Саш, так что не надейся, что такой ажиотаж будет всегда. С твоими управленческими способностями очередь из покупателей – это что-то из разряда фантастики, понимаешь?