Незнакомец
Шрифт:
– И мне вполне этого достаточно, понимаешь? Достаточно тебя одной и плевать на всё, что было раньше… Только, чёрт возьми, это неправильно. Для этого парня, – очерчиваю указательным пальцем своё лицо, и крепче сжав её ладонь, плюю сквозь крепко сжатые зубы, – для парня, которого я даже не знаю, это дико. У него жена, скоро родится сын, куча забот… и нет места для тебя. Саш, я запутался. Похоже, я впервые в жизни настолько запутался, что не знаю, с какого конца начинать разматывать этот клубок. Так что не молчи, я не хочу и дальше гадать, кем был для тебя. Стоит ли ломать чужие жизни…
– Что сказать, Глеб? Господи, – она смеётся нервно, растирая лоб, и не решается в моё лицо заглянуть. – Я ведь не такая… Мне на женатых, похоже, везёт, но переступать грань прежде не доводилось. И теперь я сама себе противна. Ты никого вспомнить не можешь, а я хочу саму себя забыть, ясно? Забыть всё, что я натворила… С тобой, с Мишей, с Ванькой, который по моей вине лишился лучшего друга… А от одной мысли, что Марина узнает, я сквозь землю провалиться готова. И ты ещё спрашиваешь, что я думаю? Глеб, ты ведь ей не говорил, да? О том, что мы…
Не договаривает, ещё сильнее покраснев от прожигающего душу стыда и быстро стирает с ресниц непрошенную соленую каплю. Плечи опущены, губы поджаты, пальцы, ледяные пальцы, что я до сих пор удерживаю в своих, холодом обжигают.
– Нет, не говорил, – и дрожат. Как и мои, ведь Саше достаточно одной фразы, чтобы меня добить:
– И не надо, ладно? Будем считать, что это нам просто приснилось… Будто и не было ничего. Да и что было-то, по сути?
Одним предложением ранит меня насмерть и смотрит с такой надеждой, словно не слышала вовсе, о чём я говорил, одними губами умоляя: «Пожалуйста!»
– Как скажешь, – соглашаюсь, оставляя в покое её запястье, и, откинувшись на спинку стула леденею от того, как легко ей это даётся – убедить саму себя, что это единственный выход. Забыть и больше не вспоминать никогда:
– Так лучше будет, Глеб. Так правильно. Твоя семья не должна страдать только лишь потому, что мы однажды поддались эмоциям. Да, это ужасно, но с одинокими людьми такое бывает, верно?
Пожалуй, только от этого как-то не легче…
– И, вообще, в твоей жизни столько всего происходит… Выбрось случившееся из головы, и лучше подумай о том, что сейчас действительно важно.
– А что важно?
– Семья. Сын. Важно вспомнить всё прежде, чем он родится. Наказать человека, из-за которого всё пошло кувырком… К работе вернуться, в конце концов, – наверняка усилием воли стряхивает с себя переживания минувших дней, и устроив локти на столе, подаётся вперёд, теперь внимательно меня изучая. – Ты изменился, Глеб. На улице я бы тебя вряд ли узнала.
– А ты всё та же.
Впрочем, что с ней могли случиться за такой короткий срок? Разве что истина открылась - она оказалась сильнее и пусть не сразу, но смогла вовремя остановиться. Ведь смогла же? Если так, то я ей даже завидую, ведь прямо сейчас, сидя на жёстком стуле на расстоянии одного взгляда от этой девушки, понимаю, что я до сих пор лечу вниз – думать о Саше единственное, к чему я привык за минувшие недели.
– И проблемы те же, – смущается, заводя прядь за ухо, а я этот жест взглядом провожаю. – Как думаешь, оживит твой богатырь моё кафе?
–
Волков если за что-то берётся, то идёт напролом.
В отличие от меня… Расслабляюсь, принимая установленные Сашей правила, где мы друзья, товарищи, просто знакомые – не разберёшь – и минут тридцать, пока из кухни доносится басистый голос Артура, просто слушаю её. Девушку, которая больше никогда не станет моей. Да и была ли? Права наверное, она мне просто приснилась…
Саша
Моя старенькая Лада как бабушкина хрущёвка со всех сторон окружённая новостройками – на фоне огромной сверкающей машины Глеба смотрится убого. Не иначе как ржавая жестяная банка на полке с дорогими деликатесами. И я ей под стать: неожиданно оробев, ныряю подбородком в шарф, небрежно наброшенный поверх простенького пуховика, и несмело шагнув на улицу, торопливо настигаю незнакомца. Город шумит, люди снуют по тротуарам, а он, словно почувствовав, что я здесь, резко оборачивается. Улыбается слабо и в попытке спастись от ветра, приподнимает английский воротник двубортного дизайнерского пальто. Серого, наверняка недешёвого и (кто знает?), может быть, купленного по совету жены.
Не узнать теперь незнакомца – от моего соседа в нём разве что Танькина стрижка, а я и к ней не успела привыкнуть. Времени не дали и не дадут уже – минута, другая и он сядет за руль чёрного монстра, горделиво сверкающего под лучами обленившегося за зиму солнца, которое непременно сразу погаснет, едва этот мужчина в очередной раз исчезнет из моей жизни. А прежде чем умчится вдаль, заставив сердце пропустить удар от взвизгнувших шин, это самое сердце полоснёт легко читаемой в голосе тоской:
– Хотел уехать, не попрощавшись, пока ты с Волковым говоришь. Прощания в последнее время мне слишком тяжело даются, – отбросив в урну окурок, замолкает на мгновение, а после, устало вздохнув, прячет замёрзшие руки в карманы пальто. – Артур останется на пару-тройку дней. Он мужик головастый, кашу даже из топора сварит. Ты уж прислушивайся к нему. Ладно?
А разве есть смысл спорить? Киваю, с сочувствием глянув на окно своего кабинета, за которым тот самый головастый шеф наверняка до сих пор стыдит Алёну за её халатность, и, не зная, как поддержать разговор, щеку кусаю. Яростно, до крови, а боли не чувствую.
– И вот ещё, – до той самой поры, когда Глеб протягивает мне визитку и, случайно задев мои пальцы своими, резко одёргивает руку, тут же пряча её в карман пальто. – Мой рабочий номер. Звони, если понадобиться помощь. Неважно какая.
– Ладно, – сжимаю в ладошке глянцевую карточку, а он поджимает губы, наперёд зная, что звонка от меня не дождётся.
Так нужно, верно? Есть вещи, над которыми мы не властны, они происходят сами по себе и порой опустить руки лучше, чем пытаться менять ход событий. Потому что прав таких у меня нет… У Марины в загашнике пять лет брака, за время которых они многое пережили вместе, малыш под сердцем и выстроенные на годы вперёд планы на совместное будущее. А у меня лишь одна ночь, толком и не успевшая перерасти в светлое январское утро, когда, томясь под его взором, я смогла бы найти ответ, отчего в груди так тепло. И сейчас не найду: