Незнакомец
Шрифт:
Я губу закусываю, не считая нужным оправдываться, а он хватает меня за подбородок, насильно заставляя повернуться, чтобы теперь зло сощуриться, что-то отчаянно выискивая в моём побледневшем лице.
– То-то он, как хозяин, даже на порог не пустил… И давно?
– А какая разница? – теперь и сама завожусь, наплевав на боль, подаренную его безжалостными пальцами, и спустя долгую, нескончаемую минуту его молчания шиплю, схватив за стальное запястье. – Пусти, иначе Ваньке всё расскажу.
Скорее пугаю, надеясь, что хотя бы это его отрезвит, а он лишь ехидно прыскает:
– Что расскажешь? Что со школы сохла по мне, а как только дождалась моего развода,
Больно. И от того, как держит меня, грубо очерчивая большим пальцем нижнюю губу, и от того, как смотрит, словно и впрямь поверил, что я такая… И от звенящей в ушах насмешки, на которую трезвым Миша бы никогда не решился, больно вдвойне:
– Поехали, больше предлагать не буду. Хватит корчить из себя недотрогу. Оба же знаем, что брату ты ничего не расскажешь…
И вздрагиваем тоже вместе, застыв от грозного Ванькиного:
– И не надо уже.
ГЛАВА 15
Саша
Знала бы Сенька, какая судьба уготована этому торту, ни за что бы не стала так тщательно раскатывать мастику, выравнивать края, кутая круглый бисквит в серое сладкое «одеяло», украшать пирамиду красными перчатками, которые никак не хотели походить на боксёрские, лишь спустя час подчинившись настойчивым пальцам кондитера. Упал. Просто слетел со стола и разбился об пол, забрызгав мамин любимый коврик взбитыми сливками. И сердце моё разбилось, но его не так жалко – всё равно никакого проку от этого вечно барахлящего в присутствии Васнецова органа не было. Одни проблемы…
Пока перепуганная не на шутку хозяйка мечется по кухне в поисках аптечки, я руками сгребаю в кучу ошмётки именинного пирога, отправляя непригодное для потребления лакомство в урну. Ни к голосам, навязчиво жужжащим над ухом, не прислушиваюсь, ни к отборному мату отца, только что обнаружившего, что во время схватки четыре пузыря брусничной настойки расколотили к чертям. Не заметили, как и Сенькин шедевр, как и мамин любимый хрусталь, специально привезённый на дачу в честь такого важного торжества. Тридцать лет Ваньке, а одни потери: и праздник испорчен, и свечи не задуть, и друг… Нет его этого друга, Ваня только что его из своей жизни вычеркнул. А сейчас и за меня примется.
Вон уже нервно одёргивает порванную на плече рубашку и, шмыгнув носом, в отличие от Мишиного, целым и всё таким же прямым, опускается на корточки рядом со мной, чтобы какое-то время просто помолчать. Остыть, возможно, или обличить клокочущий в нём гнев в членораздельную речь. Он силится взять себя в руки, а я боюсь пошевелиться, спугнув нечаянным движением медленно, слишком медленно, накатывающее на брата успокоение.
– Пила? – спустя минуту он отодвигает ведро, глядя в мои перепуганные глаза, а когда в ответ я лишь качаю головой, пихает в измазанную кремом ладошку брелок от своего внедорожника. Зачем? Стоит спросить, но дикий страх отнял последние силы…
– Руки мой и домой. Иначе лишнего наговорю – злой, как чёрт.
Оно и видно. Минут десять прошло, как сцепившихся в ожесточённой схватке друзей разняли, а крепкая грудь Вани Брагина до сих пор часто вздымается. И желваки… Кажется, так крепко стиснул зубы стиснул, что, чего доброго, раскрошатся…
Так что уйти будет правильно. Не объясняться с ним, с папой, украдкой поглядывающим на меня, с гостями,
– Езжай, Сань. От греха подальше езжай. А если на моей машине не хочешь, такси возьми. Я не сдам, а мать с тебя живой не слезет, пока всю правду не вытянет.
Брат выпрямляется на ногах, подхватывая меня под локоток и, пихнув в руки вафельное полотенце, настойчиво подталкивает к выходу. А я и не сопротивляюсь вовсе, ведь прав. Только у порога буксую и, не удержавшись, всё-таки оборачиваюсь к Васнецову, прямо сейчас окружённому троицей хлопочущих над его побитым лицом девиц:
– А он? – шепчу, вцепившись в вафельную ткань, и с трудом выдерживаю тяжёлый взор родных глаз.
– Ничего с твоим Мишей не случится.
Глупый, словно я из-за него волнуюсь! Из-за Миши… С ним мне уже всё понятно – несбыточный, скорее выдуманный мной и совсем незнакомый Васнецов сейчас даже сочувствия не вызывает. А вот Ванька да. Пусть и большой, высокий настолько, что мне приходится вскидывать голову, чтобы вглядеться в изуродованные злостью черты, а в душе ранимый. Обычный, совсем не каменный, пусть на первый взгляд и не кажется таковым, но я-то знаю!
Он в детстве был тощий и длинный, как каланча. Впалые щёки, торчащие уши, худые спички, гордо именуемые ногами, и тонкие плети вместо рук. Лет до пятнадцати даже шорты не носил, до того стеснялся. А чего стеснялся, если девчонки всё равно головы теряли, непонятно. Балагур же, душа компании. Находил общий язык даже с теми, с кем и поговорить то не о чем, но другом называл не каждого. Ильюху Пронина из четвёртого подъезда, да, пожалуй, Мишу, с которым сдружился на втором курсе института. А в последние годы особенно, когда Пронин перебрался в Москву, а сам Ванька наломал дров, которые без дружеского плеча в кучу не сгребёшь. Так что в годы, когда брат и улыбаться стал реже, а привычный образ заводилы примерял на себя лишь прогнав мрак из собственной души парой рюмок креплённого, Васнецов был рядом.
Может эта настойка их и сблизила? Ведь ни один, ни второй пить в одиночестве не любили, а поводы хорошенько надраться нет-нет да подворачивались: несостоявшаяся Ванина свадьба, мелкие неурядицы в развитие бизнеса, Мишин развод, изрядно опустошивший папины запасы. Не знаю, но если и так, то сомневаться в том, что я только что положила конец их многолетнему общению не приходится…
– Карина его заберёт, она как раз должна подъехать.
Вот так. Ещё одна отрезвляющая пощёчина, отвешенная мне вселенной. Закусываю губу, послушно кивнув, и, бросив грязное полотенце на праздничный стол, сама отыскиваю свой пуховик среди груды чужой одежды.
Испортила всё. Вечер, который обещал быть наполненным шутками и поздравления, стал худшим в истории семьи Брагиных. Из-за меня. Из-за дурацкой надежды, что обойти неписаный закон жизни всё же удастся. Только как? Неспроста же твердят: всё тайное становится явным. В нашем случае правда рвётся наружу внезапно, как грязью, заляпав семью своей неприглядностью.
– Прости, – и даже извинения ничего не спасут.
Ведь идём в тишине. До ворот шагов десять-пятнадцать не больше, а эти секунды, наполненные скрипом снега под нашими сапогами, треском углей в брошенном всеми мангале и тяжёлым дыханием Вани – самая длинная дистанция, когда-либо мной преодолеваемая. Слабость накатывает, огромными волнами, захлёстывая с головой.