Нездешние
Шрифт:
Мона заученно объясняет.
– Боже мой! – Кажется, Кармен искренне прониклась ее историей. – Похоже, вам досталось.
– Можно сказать и так.
– Ну, не хотите ли проваляться все утро со мной? Похоже, вы заслужили отдых.
– О, я никак не…
– А я готова поручиться, что как. У вас есть на сегодня дела?
Дела у Моны есть. Она собиралась расспросить мистера Парсона о Кобурне и попробовать добиться от него толку. Но она отвечает:
– Пожалуй, ничего такого, что нельзя отложить.
– Вот и умница. Расслабьтесь. Нам так редко
Мона ложится. Она плохо умеет расслабляться, но здесь это дается легко: нависшие ветки умеряют солнечный жар, а голосок недалекого ручья смывает тревоги.
– Ну, как вам пока, Мона? – интересуется Кармен, с тихим хлюпаньем засасывая выпивку.
– Думаю, я могла бы привыкнуть к этому зелью.
– Верю, – смеется Кармен, – но я подразумевала Винк.
– А. Ну, он… чертовски милый.
– Да, правда ведь? Мы, наверное, к нему слишком привыкли. Акклиматизировались. Принимаем как должное. А потом выпадет вот такое утро, и вспоминаешь.
– Ночью… другое чувство.
Кармен ограничивается коротким «хм».
– Нью-Мексико – чертовски красивый штат. Жаль, что я не бывала здесь раньше.
– Знаете, я здесь всю жизнь прожила и не могу представить мест приятнее. Ну, не буду врать, что искать их не стоит. Вроде вот этого местечка. Иногда стоит потрудиться ради минутки покоя. Но покой есть. Знаю, о чем вы думаете: думаете, что эта домохозяйка понимает в работе.
– Вообще-то я ничего такого не думала, мэм, – возражает Мона.
– Да ну? Простите за прямоту, вы не похожи на семейную женщину.
– Я раз попробовала.
– Не сложилось?
– Что-то в этом роде.
– Ах… – Кармен обращает черные стекла очков к небу. – Ну, если кто вздумает вас этим корить, посылайте их подальше от моего имени. Кто не пробовал, пусть не говорит.
Мона выдавливает благодарную улыбку.
– А здесь часть вашего участка?
– Вроде как, – кивает Кармен. – Наш дом в городе, ближе к центру. Это на самом деле просто моя земля. Выпросила у Гектора. Чтобы было место позагорать на солнышке – хотя иной раз и тени хочется, – и он пошел и все уладил. У нас так принято. Вы, верно, скажете, рука руку моет. Да вы наверняка сами разберетесь, если задержитесь подольше.
Мона обводит лощину взглядом. Может, из-за джина, но тут трудно о чем-то тревожиться. Здесь она чувствует себя вроде как в коконе, словно деревья напрочь отрезали и эту лощинку, и потрясающий вид из нее от Винка.
– Вы здесь побудете? – спрашивает Кармен.
– Простите?
– В Винке. Дом вы, говорите, получили, но думаете ли остаться?
– Не знаю, – признается Мона. – Может быть. Думаю, рынок недвижимости здесь не слишком оживленный, если бы я решила продать дом.
Кармен с хрипловатым смешком допивает мартини.
– Не загадывайте, дорогуша.
– Я не могу не спросить – вы случайно не знали мою мать?
– Извините, милочка. Не знала. А если знала, так забыла, тоже могло случиться. Память у меня уже не
– Очень благодарна.
– Ну, вы, похоже, много чего повидали. Я уже говорила, здесь покоя в избытке, если вам нужен покой. Надеюсь, и вам немного перепадет.
Допивая мартини, Мона размышляет над ее словами. Тем временем Кармен всхрапывает, через секунду еще раз и вот уже храпит вовсю. Приподнявшись, Мона заглядывает в шейкер и не удивляется, обнаружив, что он пуст.
Встав, она возвращается вдоль ручья на улицу и по ней выходит к зеленому поясу, где, визжа и хихикая, носятся три девочки – играют в прятки, – а оттуда поворачивает к дому, размышляя о покое.
До сих пор она в Винке ни разу не спала спокойно. Пытается уснуть и теперь, но сон не идет. Ее часто будят стоны пустых коридоров. Из окна на бесцветный дощатый пол падают странные блики, порой в воздухе возникает горячий электрический запах, как будто здесь разом работает множество принтеров и копировальных автоматов.
Мона считает себя практичной, ей известно, как могут заморочить голову совпадения, если слишком в них вдаваться, и она убеждает себя, что общая дата – самоубийства матери и здешней грозы – тоже совпадение. Трагедии случаются что ни день, не удивительно, если две совпали. И все же, как вспомнит этот черный лакированный осколок ствола, ей становится тревожно.
Когда сон наконец приходит, это надежное блаженство, черный провал без сновидений, после которого пробуждаешься вся в розовых морщинках от простыней. Но в какой-то момент в сон пробиваются голоса.
– …и приехала, говорит, как раз в тот вечер, – произносит один голос. Он, пожалуй, принадлежит старухе и звучит совсем рядом.
– Правильно говорит, я видел, – отвечает другой. Этот мужской, твердый и низкий. – Она ко мне первому пришла.
– К тебе? Так это твоя работа?
– Ее приезд – чистое совпадение. Я ни при чем. Понятия не имел, что она едет.
Мона не открывает глаз. Она уверена, что видит сон, но и во сне не хочет открывать глаза, потому что вдруг они и по-настоящему откроются, разбудят и прогонят сон. И вот она лежит на матрасе лицом в простыни и крепко жмурится, прислушиваясь к голосам.
– Думаешь, все это совпадение? – говорит старушечий голос. – Должна сказать, мне хочется в это поверить. Тогда мы можем успокоиться.
– Такое важное дело… и не хотел бы, но думаю иначе.
– Чем, по-твоему, важен ее приезд?
– Она приехала сразу после смерти. Новое лицо, когда пропало старое. Слишком скоро, вот что меня беспокоит.
– Ах, – тянет старуха, – так ты думаешь…
– Именно. Она здесь не случайно. Ее привели сюда. Кто-то привел, не знаю еще кто.
Мона представления не имеет, о чем речь, но понемногу сознает, что воздух, касающийся ее загривка, вовсе не похож на кондиционированную домашнюю прохладу. Слишком уж холодный и сухой. Как ветер пустыни, никогда не знавшей влаги. А эти голоса она вроде бы уже слышала…