Незабвенная
Шрифт:
– Никогда больше не поверю ни одному твоему слову.
– Черт побери, чему ж тут не верить?
– Я в тебя не верю.
– Вот это уже другое дело. Верить кому-то и верить в кого-то – здесь, конечно, есть существенное различие.
– Ох, да перестань ты рассуждать.
– Что ж, согласен.
Деннис подогнал машину к обочине и попытался заключить Эме в свои объятия. Она сопротивлялась яростно и умело. Он тотчас отступился и закурил сигару. Эме долго всхлипывала, забившись в угол, а потом вдруг сказала:
– Эти ужасные похороны.
– Попугай Джойбоя? Да. Это я, пожалуй, смогу объяснить. Мистер Джойбой требовал, чтобы гроб был открытый. Я возражал, и ведь, в
– Подумать только, все то время, пока мы встречались с тобой, ты тайком ходил туда, в это место…
– Дорогая моя, тебе, как американке, меньше всего пристало презирать мужчину за то, что он начинает с нижней ступеньки социальной лестницы. Я, конечно, не притязаю на столь высокое положение в похоронном мире, какое занимает твой мистер Джойбой, но зато я моложе его, гораздо привлекательнее и у меня свои зубы. А в будущем у меня – Свободная церковь. Я, наверно, уже стану главным священником «Шелестящего дола», а мистер Джойбой все еще будет потрошить трупы. У меня задатки великого проповедника – нечто метафизическое, в стиле семнадцатого века, апеллирующее скорее к разуму, чем к простейшим эмоциям. Нечто в духе Лода [17] – этакое манерное, многословное, остроумное и совершенно недогматическое, свободное от предрассудков. Я думал о своем облачении. Широкие рукава, вероятно…
17
Уильям Лод (1573 – 1645) – архиепископ Кентерберийский, знаменитый проповедник.
– Ой, да замолчи ты. Надоело до смерти!
– Эме, как твой будущий муж и духовный наставник, я должен предупредить тебя: с человеком, которого любишь, так не разговаривают.
– Я не люблю тебя.
– «Пока не высохнут моря».
– Понятия не имею, что это все значит.
– «Не утечет скала». Это, надеюсь, достаточно ясно. «Клянусь люб-бить тебя…» Уж эти-то слова тебе наверняка понятны. Именно так их произносят популярные певцы. «И дней пески не убегут, клянусь люб-бить тебя». Насчет песков, готов признать, звучит несколько туманно, но общий смысл поймет даже человек, вконец ожесточивший свое сердце. К тому же ты что, забыла о Сердце Брюса?
Рыдания утихли, и по наступившему молчанию Деннис понял, что в прелестной и слабой головке, уткнувшейся в угол, мыслительный процесс идет полным ходом.
– Это Брюс, что ли, написал стихотворение? – спросила она наконец.
– Нет. Но имена этих людей настолько похожи, что разница просто несущественна.
Последовала пауза.
– А этот Брюс или как там его, он не оставят никакого выхода для тех, кто дал клятву?
Деннис не возлагал больших надежд на обет, данный в церквушке Олд-Лэнг-Сайн. Он и упомянул-то о нем неизвестно зачем. Но теперь он поспешил использовать свое преимущество.
– Послушай, ты, сладостное и безнадежное создание. Ты сейчас стоишь перед дилеммой – это по-нашему, по-европейски, а по-вашему – ты попала в переплет.
– Отвези
– Хорошо, я могу объяснить тебе все по дороге. На твой взгляд, в мире нет ничего прекраснее «Шелестящего дола», разве только рай небесный. Я тебя понимаю. На свой грубый английский манер я разделяю твой восторг. Я даже собрался написать об этом один опус, но боюсь, что не смогу в этой связи повторить вслед за Доусоном [18] : «Если вы его прочтете, все поймете вы». Ты не поймешь в нем, милая, ни единого слова. Но это все так, между прочим. Твой мистер Джойбой – это воплощенный дух «Шелестящего дола», единственное промежуточное звено между доктором Кенуорти и простыми смертными. Итак, оба мы, ты и я, одержимы «Шелестящим долом», «в целительную смерть полувлюблен», как я сказал тебе однажды, и, чтобы избежать дальнейших осложнений, позволь мне сразу добавить, что эти стихи тоже написал не я. Так вот, ты баядерка и девственная весталка этого заведения, и совершенно естественно, что меня влечет к тебе, а тебя влечет к Джойбою. Психологи объяснят тебе, что подобное случается на каждом шагу.
18
Эрнест Доусон (1867 – 1900) – английский поэт.
Вполне может статься, что с точки зрения Сновидца, моя репутация небезупречна. Попугай выглядел в гробу просто ужасно. Так что из этого? Ты любила меня и поклялась любить вечно самой священной клятвой во всем религиозном арсенале «Шелестящего дола». Теперь тебе понятна та дилемма, перед которой ты стоишь, тот тупик или переплет, в который ты попала? Святость неделима. Если целовать меня через сердца Бернса или Брюса – это не священный акт, то и ложиться в постель со стариной Джойбоем тоже не священный акт.
Она молчала. Деннис и не ожидал, что его слова произведут на нее такое глубокое впечатление.
– Ну, мы приехали, – сказал он наконец, остановившись перед домом, где она снимала квартиру. Он знал, что всякое проявление мягкости сейчас неуместно. – Вылезай.
Эме ничего не сказала и вначале даже не двинулась с места. Потом она прошептала:
– Ты мог бы освободить меня.
– Да, но я не хочу.
– Даже если я совсем забыла тебя?
– Но ведь ты не забыла.
– Забыла. Когда я отворачиваюсь, я даже не могу вспомнить, какой ты. А когда тебя нет, я совсем о тебе не думаю.
Когда Эме очутилась одна в железобетонной клетке, которую она называла своей квартирой, на нее набросились все демоны сомнения. Она включила радио, безрассудная буря тевтонской страсти захватила ее и вынесла на крутой обрыв безумия, потом музыка вдруг оборвалась. «Мы передавали музыку по заявке компании «Кайзеровские персики без косточки». Помните, что ни один другой сорт персиков, из поступающих в продажу, не гарантирует ни столь полного отсутствия косточек, ни столь высокого качества. Только покупая кайзеровские персики без косточек, вы покупаете полновесную, сочную персиковую мякоть без всяких посторонних…»
Она сняла телефонную трубку и набрала номер мистера Джойбоя.
– Пожалуйста, ну пожалуйста, приезжайте. Я так мучаюсь.
В трубке слышался оглушительный гвалт человеческих и нечеловеческих голосов, и среди этого гвалта тихий, слабый голос повторял:
– Погромче, роднуля-детуля. Не совсем понял.
– Я так несчастна.
– Я совсем тебя не слышу, роднуля-детуля. У мамули новая птица, и мамуля учит ее разговаривать. Может, мы просто отложим наш разговор на завтра?
– Пожалуйста, дорогой, приезжайте сейчас, вы могли бы?