Незабудки
Шрифт:
Вероятно, христианским грехом считалась моя ненависть к отцу. Но разве разумным оказывалось требование любви к родителю, который непрерывно поносил меня за что ни попадя, и которого каждый вечер я был вынужден тащить на себе домой. Ожидая за это награду в виде нескольких ударов ремня?
По христианским канонам я должен был любить родителя, каким его послал бог и лобызать ему ступни в то время, как пряжка выписывала фигуры по моему заду.
Увольте покорно, эта религия мне не по вкусу. И я не мог испытывать ничего, кроме
Я ненавидел и своих школьных учителей, этих облезлых обезьян, тупиц и болванов. Но и к тому была больше их вина, нежели моя. Привыкнув ровнять всех одной гребенкой, они не распознали меня в общем стаде жвачных баранов. Меня, единственного и неповторимого. Меня, способного увлечься чем угодно, если это ложилось на душу. Стоило им постараться разжечь огонек — и вопреки собственной воле я сделался бы первым учеником, заткнув за пояс всех зубрил нашего класса. Они не совершили ни единого шага навстречу. Не приподняли со стульев свои задницы — ни под одну из которых — каюсь — я не решился подложить хотя бы одну кнопку… Так на какое доброе отношение они могли рассчитывать?!
За всю жизнь я получал добро только от мамы.
Признаюсь честно, что я не раз пытался написать портрет ее — единственного человека, которого любил и единственного, кого я бы оставил в живых на всем белом свете, представься мне возможность махом уничтожить всех остальных.
Но мама противилась — то ли стеснялась, то ли испытывала суеверие против того, чтобы ее черты остались на бумаге. Позировать она отказывалась. А набросать ее по памяти у меня в самом деле недоставало умения. Ведь хотя рисование портретов не бог весть какая сложность, но нужно тренироваться.
Возможно, будь я влюбчивым, как мои ровесники, имей какой-нибудь предмет страсти с белыми косами и глупыми синими глазами, я рисовал бы ее и достиг бы высот. Но я оставался равнодушен в девчонкам; поэтому портретистом не стал.
Когда мне не хватало сюжетов, я брал художников-романтиков и писал картины под впечатлением от них. Я не тупо копировал тех, кого любил. А создавал собственные сюжеты, навеянные чужим настроением. Выписывал горные озера и поросшие деревьями скалы, и уходящую в непонятность таинственную даль — чего сам никогда не видел в окрестностях нашего города.
Я знал, что все это пока не более, чем ученичество.
Что даже я со своим гениальным талантом должен пройти все стадии развития.
Поэтому трезвым умом понимал: это наброски.
А настоящее мое призвание — картины в тонкой технике прошлых веков. Тщательно выписанные контуры, многочисленно наложенные лессировки, сглаживающие переход красок и создающие иллюзию самопроизвольного зарождения правильного тона.
Для этого стоило учиться.
Туда я и ехал сейчас, локтем прижимая папку со своими картонами и все еще продолжая жевать мамины булочки…
Я трясся в вагоне, стараясь не замечать тупые рожи
Я уже мыслил себя великим художником.
Даже не в смысле славы.
А в величии картин, которые я напишу, увековечив свое имя в анналах истории.
Я еще не знал, что станет моей благотворной темой.
Натюрморты, полные гармонии соразмерности и покоя.
Или городские сцены, замершие кусочки жизни.
Или манящие в себя таинственные пейзажи природы.
Или даже исторические сюжеты — дымные небеса и парящие в кровавом сумраке любимые римские орлы.
Или…
Во что выльется моя страсть, должна была показать дальнейшая жизнь в Академии изящных искусств.
Я знал, что она выведет меня на нужный путь.
Ведь в меня так верила мама…
19
Упоминая свой атеизм, я не договаривал до конца.
Да, мне была противна общепринятая религия. Поклонение ничтожных людишек ими же распятому мертвецу.
Мне была ненавистна сама христианская вера.
Но…
В ошеломляющих и пугающих меня проблесках взрослого ума я понимал, что вообще без веры жить нельзя.
Нельзя в принципе.
Только вера бывает разной.
Ребенок не сомневается в завтрашнем восходе солнца.
Старик надеется, что проживет еще один день.
Ревностный христианин уверен: соблюдая все заповеди, он проживет определенное количество лет. После чего тело сгниет в гробу, а душа будет вечно прозябать в унылом раю под пение бесполых ангелов.
Я верил, что стану художником.
Но постепенно осознал, что такой коротконаправленной веры недостаточно для полноты бытия.
В какой-то момент я даже завидовал тупейшему из христиан, обладающему верой, которая скрашивает каждый его день.
Но я видел: христианство, наипаскуднейшая из всех существующих религий, основана на вере столь же убогой, как их девственные монахини.
Хотя на протяжении истории люди призывали на помощь множество верований.
Эта мысль пришла не сама; я прочитал тоненькую книжечку не помню какого автора, где он несколькими словами разъяснил, что изначально вера возникла именно как принятие сверхъестественных — то есть не подвластных человеку — сил для объяснения необъяснимых явлений природы.
Вроде грозы или солнечного затмения.
Все началось в дикарские времена.
И пришло к достойному завершению — нынешнему христианскому убожеству.
Я стал скупать всяческие книжонки: в последнее время в свободной продаже их появилась целая масса — и принялся жадно и без разбора впитывать предшествующие опыты человечества в разных путях обретения иррациональной веры.
Я и прежде любил мифологическую структуру Древней Греции. Доведенную до абсолютного, законченного совершенства в моем возлюбленном Риме.