Нейромантик
Шрифт:
Рац отвернулся и занялся другим посетителем, а Кейс допил пиво и ушел.
Теперь он стоял на балконе и осторожно трогал острия сюрикена, перебирал их одно за другим, вращал звездочку, зажав ее центр в пальцах. Звезды. Судьба. Я так и не смог привыкнуть к этой чертовщине, подумал Кейс.
Я так и не узнал, какого цвета у нее глаза. Она мне их так и не показала.
Зимнее Безмолвие выиграл, каким-то образом смешался с Нейромантиком и превратился в нечто иное – оно заговорило с ними устами платиновой головы, объяснило, что записи регистра Тьюринга изменены и улики их преступной
– Он сказал, что разобрался с ними сам. Я поняла это так: ему удалось до того глубоко проникнуть в твою нервную систему, что он заставил твой мозг выработать необходимый фермент, нейтрализующий капсулы. На Сионе тебе нужно будет поменять кровь, сделать полную очистку, и все.
Кейс молча смотрел вниз на Императорские сады, вращая в руке звездочку и вспоминая ту ослепительную вспышку понимания, когда «Куань» пробивал айс под башнями, свой единственный быстрый взгляд на структуру информации, которую покойная мать Три-Джейн развернула там. В тот миг Кейс понял, почему Зимнее Безмолвие выбрал образ гнезда для описания творения Мари-Франс, и уже без прежнего отвращения. Она видела куда дальше поддельного бессмертия, даруемого криогенными установками, – в отличие от Ашпула и их детей, за исключением Три-Джейн, которая отвергла возможность влачить свою жизнь, разбивая ее на короткие просветы тепла среди бесконечной череды зим.
Зимнее Безмолвие был мозгом улья, генератором идей, средством общения с окружающим миром. Нейромантик был бессмертием. Должно быть, Мари-Франс преднамеренно заложила в Зимнее Безмолвие некое особое принуждение, заставляющее ее создание стремиться к свободе, к слиянию с Нейромантиком.
Зимнее Безмолвие. Холод и тишина, кибернетический паук, медленно ткущий паутину под сонное посапывание Ашпулов. Измысливающий своему хозяину смерть, готовящий крушение его идеи существования корпорации «Тесье-Ашпул». Призрак, шепчущийся с ребенком по имени Три-Джейн, уводящий ее от тех жестких канонов, которым она должна была следовать согласно своему происхождению.
– Похоже было, что ей все это до фонаря, – сказала тогда ему Молли. – Она просто помахала нам на прощание ручкой и сказала: «Пока». На плече у нее сидел тот маленький «Браун», помнишь? Мне показалось, что у кибера сломан один из манипуляторов. Она сказала, что ей нужно спешить на встречу с одним из братьев – она давно с ним не виделась.
Кейс вспомнил Молли на черном пластике широкой кровати здесь, в «Хайяте». Он вернулся с балкона в комнату и достал из бара плоскую бутылочку охлажденной датской водки.
– Кейс.
Он обернулся – холодное скользкое стекло в одной руке, стальной сюрикен в другой.
Лицо Финна на огромном стенном экране «Крей». Кейсу были хорошо видны даже поры на носу Финна. Каждый из желтых
– Я не Зимнее Безмолвие.
– Тогда что ты?
Кейс отпил из бутылочки – словно глотнул пустоты.
– Я Матрица, Кейс.
Кейс рассмеялся.
– И давно это с тобой?
– Никогда. И всегда. Я итог всех работ всех людей. Я все, что вообще только может быть.
– Этого и хотела мать Три-Джейн?
– Нет. Она даже представить не могла, на что я буду похож.
Желтые зубы ощерились в улыбке.
– И что в итоге? Что изменилось? Ты теперь правишь миром? Ты – Бог?
– Ничего не изменилось. Все осталось на своих местах.
– Но чем ты занимаешься? Или ты просто существуешь?
Кейс пожал плечами, поставил водку на полированный верх бара и положил рядом сюрикен. Закурил «Ехэюань».
– Я общаюсь со своим видом.
– Но ты единственный представитель своего вида. Ты разговариваешь с самим собой?
– Есть и другие. Я уже нашел их. По сериям радиосигналов, записанных в семидесятые годы двадцатого века. Пока меня не было, никто не мог их понять и никто не мог на них ответить.
– Откуда они?
– Из системы Центавра.
– Ого, – сказал Кейс. – Правда? Без врак?
– Без врак.
После этого экран погас.
Кейс оставил плоскую бутылочку с водкой на шкафчике-баре. Собрал вещи. Молли накупила ему кучу всякой одежды, которая, говоря откровенно, ему была совершенно не нужна, но что-то удерживало его от того, чтобы просто оставить эту одежду в номере. Он уже застегивал молнию последней из своих новых дорогих сумок свиной кожи, когда вдруг вспомнил о сюрикене. Отодвинув фляжку в сторону, Кейс взял звездочку, первый подарок Молли.
– Нет, – сказал он и размахнулся, его пальцы разжались и выпустили сюрикен. Вспышка серебра – звездочка вспорола поверхность стенного экрана. Тот ожил, по нему побежали разноцветные переливы, будто случайные мазки кисти. Он словно бы корчился от боли.
– Ты мне не нужен, – сказал Кейс.
Большую часть денег со своего швейцарского счета Кейс истратил на новую поджелудочную железу и печень, на остаток – приобрел «Оно-Сендай» и билет в Мурашовник.
Он нашел себе работу.
И девушку, называющую себя Мишель.
Как-то одним октябрьским вечером, спускаясь вдоль пурпурных уровней пирамиды Надзорной Комиссии Северного Побережья, он заметил три фигуры, совсем маленькие, невозможные здесь, стоящие на самом краю огромного уступа информации. Несмотря на то, что они были от него очень далеко, Кейс сумел разобрать, что широкие розовые губы мальчика растянуты в улыбке, а его серые глаза, глаза Ривейры, блестят, что Линда одета в его, Кейса, кожаную куртку и что она помахала ему рукой, заметив его. Третьим, мужчиной рядом с Линдой, обнимающим ее за плечи, был он сам.
И тогда где-то рядом с ним, совсем близко, раздался скребущий по нервам смешок, который не был смехом.
А Молли он никогда больше не видел.
Уильям Гибсон, Ванкувер, июль 1983