Нея
Шрифт:
— Ах да, ты имеешь в виду Жюльена де Ковийяна. Это была одна из навязчивых идей Генри-мореплавателя. Имеется великолепное описание путешествия… В нем есть удивительный герой, Бенджамин Тудела — он встречает Жюльена в Каире. Бедный малый в течение четырех лет, пройдя путь от Индии до Африки, пытался найти Престера Джона для своего монарха. Равви [8] должен только сообщить Жюльену о разочаровании, с которым встречена его неудача в Лисабоне, чтобы Ковийян мог продолжить свое путешествие. Он вынужден провести пять лет в суде негуса [9] Эфиопии, убежденный, что наконец-то нашел Престера Джона…
8
Равви — учитель (библ.).
9
Негус —
Отец говорит складно. Я знаю, это его старый конек. Но я сразу узнаю голос отца прошлых дней. Я вспоминаю этот пламенный энтузиазм, эти детали, почерпнутые из множества различных источников. Это действительно он, действительно отец говорит. После этого разговора у меня появляется надежда. На следующий день я забираю телефон и впервые в своей жизни осознаю освободительную силу денег: архитекторы-декораторы приходят за моими указаниями. Я просто показываю им, чего хочу, не объясняю сама, не распинаюсь перед ними и отказываюсь от компромиссов, пока наконец-то не чувствую удовлетворения. Это чрезвычайно просто. Например, имеются возражения по поводу моих первых просьб: нужно начинать с проведения канализации и проводки, чтобы работа была сделана как следует. Об этом я не подумала, но им придется посягнуть на королевство отца — бывшую комнату Марселлы, туалеты, кухню — и поэтому отказываюсь.
Итак, они работают по другому варианту, проведя вместо этого электричество в дальний конец дома — провода, трубы и так далее. То же самое с ванными комнатами, они полностью обновляются. Я твердо отказываюсь от мебели и картин, которые мне показывают. Говорить «нет» чудесно, когда с каждым отказом делаешь шаг вперед. Я даже на самом деле не знаю, насколько определенными являются мои идеи, не знаю, какая ткань мне нравится, не знаю, какую мебель или сочетания цветов предпочесть, но, с другой стороны, когда я вижу реальные проекты и материалы, сразу же различаю, что именно я не люблю.
Через три недели дом полностью отделан бригадой рабочих, трудившихся день и ночь. Это была не слишком большая работа. Только кухня представляла собой какую-то серьезную проблему: не знаю, какую глупость сказала отцу, но однажды утром я поднимаюсь в восемь часов, чтобы вытащить его на прогулку. Он на удивление послушно составляет мне компанию.
Утро мы провели в Багатель Разгардан, где устроили пикник. После ланча мы отправились на прогулку. Для реализации следующей части своего плана я приняла решение: схожу с ним в музей Виктора Гюго на площади Вогезов. Ему всегда нравился Виктор Гюго, особенно фантастическое направление его творчества: «Труженики моря», «Бюг Жаргаль» и так далее. Как только мы входим в музей, он начинает действовать. Он знает каждый рисунок и все издания различных книг. Его жесты и скорость, с которой он движется, напоминают мне моего отца десятилетней давности. Это метаморфоза. Но она заканчивается, лишь только мы выходим на улицу. Снова медленная, неуверенная, пугающая меня походка. Я тащу его в кино, так как возвращаться домой слишком рано. Мы идем на шестичасовой вечерний сеанс, а после фильма я заявляю, что хочу пить. Заходим в кафе на Елисейских полях, и я сразу направляюсь к телефону. С кухней все в порядке, и повар-экономка, нанятая неделю назад, как и супружеская пара (он дворецкий, а она горничная) на своих местах.
— Да, обед будет готов к девяти. Мадемуазель нечего беспокоиться.
Мне бы хотелось последовать ее совету, но мадемуазель все же беспокоится. Обратно я везу отца на такси. Когда мы приезжаем в Нейи, вместо того, чтобы войти в дом через вход для слуг, как он обычно делает, я останавливаюсь перед главным входом. Он мгновение колеблется, но следует за мной без всяких возражений, как делает это с самого утра. Я предчувствую его изумление — везде горит свет. Уже сам факт покраски входной двери существенно изменил внешний вид дома.
— Это Жюльенна, папа.
Я представляю наше сокровище, только что открывшую дверь и вежливо приветствовавшую отца: «Добрый вечер, мсье».
Поднял брови, но по-прежнему никаких комментариев. Жюльенна уходит. Отец делает движение, словно собирается последовать за ней на кухню, но я говорю ему:
— Нет, папа, пожалуйста!
И веду в его старый кабинет.
Я испытываю какое-то робкое беспокойство, входя туда, ведь мне было так весело здесь когда-то. Это уже не кабинет,
Эти детективные романы, на мой взгляд, своего рода тест: в то время, когда отец был наиболее занятым человеком и возвращался измученным из какой-либо деловой поездки, он за один вечер проглатывал увлекательный детектив. Мама, у которой обычно накапливалась целая масса проблем и вопросов по дому, ведению домашнего хозяйства, детским каникулам и так далее, выходила из себя из-за его тихой абсорбционной способности книжного червя.
Отец идет за мной следом. Входит в комнату и с интересом оглядывается, потом его глаза встречаются с моими, и он спрашивает:
— Что это? Что это, Нея?
— Твоя комната.
— Но — я был счастлив, когда…
— Извини, папа, я не показала тебе телевизор. Вот он. Взгляни.
Я привожу в действие скользящую панель, за которой на регулируемом штативе размещен телевизор, что позволяет поворачивать его под углом к кровати и лицом к креслу, стоящему рядом с большим окном в нише комнаты, выходящим на улицу, на каштановые деревья…
— Тебе не нравится?
Отец снова смотрит на меня. Он придвигается ближе и необычно пристально вглядывается в меня. Это совсем не похоже на его прежний взгляд: какое-то новое выражение. В нем вся печаль, которую я чувствовала в нем со времени моего приезда, однако с ясным сознанием и глубиной его прежней манеры поведения.
— Почему ты сжимаешь мне руку, Нея?
— Я оставила в комнате Марселлы все как есть, папа, с телевизором, большим коричневым креслом и твоей кроватью. Единственное, что ты в случае своего возвращения туда обнаружишь, — я тщательно убрала всю комнату, потому что она отдавала затхлостью. Все, как и было… Только для тебя…
Отец ходит взад и вперед по комнате, снимает с полки одну, нет, две книги. Он обнаруживает книгу, о которой часто рассказывал мне с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать или что-то около этого: «Новая наука» Вико, неаполитанского священника восемнадцатого века, в переводе Мишле.
— Антикартезианская [10] , смотри, — говорит он мне. — Человек своего времени, однако больше, чем просто человек — человек истины, выступающий против глупого монотеизма [11] , ограниченного рационализма твоего Декарта…
— Он не мой Декарт, папа…
— Вико — отец человека науки… Вот почему он назвал это «Новой наукой»… «Новая наука», — с запинкой произносит отец. — Я не знал, что у меня еще сохранилось это издание… Перевод Мишле сделан не очень хорошо, я всегда говорю себе, что однажды я сделаю свой… Было бы так чудесно сделать настоящий перевод «Scienza Nuova»…
10
Картезианство — учение французского философа-дуалиста Рене Декарта (1596–1650) и его последователей.
11
Монотеизм — единобожие.