Невольники чести
Шрифт:
«Factum est factum, natura abhorret vacuum», — улыбнувшись солнцу, подумал посланник, но, заметив компанейского приказчика Шемелина, придал лицу обычное невозмутимое выражение.
— Ваше превосходительство, — склонил голову Шемелин, — прошу вашего заступничества… Их благородие господин Крузенштерн препятствия чинят… К торговле с туземцами не допускают…
Выслушав сбивчивые объяснения приказчика, что по приказу капитана у него буквально из рук вырвали компанейские товары и туземные редкости, которые он успел выменять у островитян, Резанов успокоил Шемелина:
— Не волнуйся, Федор Иванович, в сем недоразумении мы разберемся… — и как бы ни хотелось ему встречаться с капитан-лейтенантом, отправился к Крузенштерну.
Капитана в каюте Резанов не застал.
— Иван Федорович убыл на берег, к местному королю, — доложил посланнику вахтенный
Однако встретиться с Крузенштерном смог только на следующий день. Случилось это на шканцах, где капитан распекал провинившегося матроса. Дождавшись, пока тот отойдет, Резанов сухо, но привычно вежливо обратился к Крузенштерну:
— Сударь, не могли бы вы объяснить мне причину, по коей отказали Шемелину в мене товаров, для императорской кунсткамеры предназначенных?
— Нет, это вы, сударь, объясните мне поведение вашего подчиненного! Знаете ли вы, что учинил поручик Толстой, коего вы всегда так защищаете?
— Не знаю, милостивый государь, и не хочу знать сие, доколе по предмету моего вопроса ответ от вас не получу! Не стыдно ли вам так ребячиться и утешаться тем, что не давать мне способов к исполнению поручений, Высочайшим повелением на меня возложенных?
Что было потом, Резанову даже вспоминать неприятно.
— Как смели вы мне сказать, что я ребячусь?! — взвизгнул Иван Федорович.
— Так, сударь мой, весьма смею как начальник ваш…
— Вы — начальник? Может ли это быть?! Да знаете ли, как я поступлю с вами? Вы даже не ожидаете… — губы у Крузенштерна задрожали, в самом деле как у обиженного мальчишки.
Да и камергер только усилием воли сохранял спокойствие:
— Не думаете ли вы меня на баке держать, как давеча поступили с академиком Курляндцевым? Я сказываю вам, матросы вас не послушают. Уймитесь! Ежели коснетесь меня, чинов лишены будете! Опомнитесь, сударь! Вы забыли законы и уважение, которым вы и одному званию моему обязаны, — закончил свою отповедь камергер, направляясь в кают-компанию.
Но Крузенштерн не успокоился. Он ворвался туда вслед за Резановым и, невзирая на присутствующих — титулярного советника Брыкина, надворного советника Фоссе и академика Курляндцева, которого капитан действительно, словно простого матроса, держал наказанным на баке, — заорал не своим голосом:
— Как вы смели сказать, что вы надо мной начальник?! И где вы сие вымолвить решились? Да знаете ли вы, что такое шканцы, какое это место?.. Увидите, как я вас проучу!
Потом русских слов капитану не хватило. Он выругался по-английски, благо, опыт имел: несколько лет проплавал в составе королевского флота в Вест-Индии. Исчерпав набор ругательств, адресованных, впрочем, в никуда, Крузенштерн также стремительно, как появился, выбежал из каюты, сел в шлюпку и отправился на стоявшую поблизости на якоре «Неву».
«К Лисянскому, искать поддержки», — невесело подумал Резанов. Видя испуганные лица членов посольской миссии, сказал негромким, уверенным тоном:
— Не будем падать духом, господа… Правда и закон на нашей стороне. Сила, к сожалению, у капитана. Прошу вас разойтись по своим каютам и быть готовыми ко всему…
Откланявшись, Резанов отправился к себе, по пути отметив, что у двери каюты графа Толстого стоит вооруженный матрос: «Капитан слов на ветер не бросает!»
Заперев за собой дверь каюты, вдруг показавшейся ему похожей на карцер, камергер опустился на край узкой кровати и поймал себя на мысли, что до следующего утра может не дожить.
Невыносимо тяжко на Руси инородцу! Будь ты семи пядей во лбу, будь патриотом России, во сто крат большим, чем любой кичащийся своей родословной великорос! Служи Отечеству честно, отдай всю жизнь за него без остатка, посвяти родине лучшие помыслы свои — все одно: найдется среди современников, тем паче потомков, тот, кто упрекнет тебя происхождением и усмотрит корысть каждого из твоих благих деяний…
А была ли корысть у него, Крузенштерна?
Сын мелкопоместного дворянина из местечка Хагуди в Эстляндии, он еще мальчишкой вступил на стезю служения России, а в восемнадцать лет, досрочно выпущенный из Морского кадетского корпуса, принял за нее свой первый бой и отличился в нем. И куда бы ни кидала потом Крузенштерна служивая судьба: волонтером ли королевского флота Великобритании, старшим ли помощником капитана корабля, бороздившего просторы трех великих океанов,
Море — стихия Крузенштерна. Сухопутный Резанов там — «зероу», ноль, как говорят англичане. В свою бытность в королевском флоте Иван Федорович не единожды был свидетелем тому, как сникали при приближении первого же шторма чванливые британские лорды, как мигом пропадала спесь у куда более знатных сановников, чем этот новоиспеченный камергер. Опыт подсказывал Крузенштерну: в родной стихии полновластным хозяином положения является капитан, над которым, кроме Провидения, никого нет. Это одно и утешило ущемленное самолюбие Ивана Федоровича. Утешило, но не смыло с души обиду.
«Крепко ошибается тот, кто усматривает должность мою токмо в том, чтобы за парусами смотреть», — распаляя себя, повторял капитан-лейтенант. Однако и смотреть за парусами с первого дня плавания приходилось Ивану Федоровичу, как говорится, в оба глаза.
Спустя месяц после выхода в море, в проливе Скагеррак «Надежда» и «Нева» попали в сильный шторм. Благодаря искусству капитанов корабли, хотя и разлучась с друг другом более чем на сутки, вышли из столкновения со стихией благополучно. Еще больше досталось шлюпам в Южном полушарии. После сильнейшего шторма у мыса Горн на «Надежде» обнаружилась течь, нуждались в ремонте мачты и такелаж на обоих шлюпах, да и команды кораблей были измотаны многодневной борьбой с океаном. Даже бывалый Крузенштерн почувствовал усталость. Он распорядился увеличить время для отдыха матросам, улучшить их питание. Но забота капитана о команде никак не распространилась на его отношение к камергеру. Напротив, раздражение на пребывающего в праздности Резанова подошло у Крузенштерна к крайней точке. Иван Федорович уже не мог, да и не хотел сдерживать себя. Его не останавливали ни болезненная бледность посланника, ни его предупредительность, за которой мнились Крузенштерну вельможная издевка и неискренность.
Одного слова, сказанного невпопад кем-то из окружения камергера, одного намека на какую бы то ни было подчиненность экспедиции не Крузенштерну, а Резанову было достаточно Ивану Федоровичу для того, чтобы устроить последнему настоящую обструкцию, и только выдержка камергера одна оставалась препятствием тому, что ссоры, устраиваемые капитан-лейтенантом, не завершались рукоприкладством. Иван Федорович, в минуты просветления понимавший, что идет против закона и совести, уже не мог свернуть в сторону. Воспаленный гневом разум капитана, задетое за живое самолюбие и долго скрываемое под видом ретивого служаки тщеславие в искаженном свете представляли Ивану Федоровичу любой поступок не только самого Резанова, но и всех членов его посольской свиты. Так, неосторожное замечание академика и художника экспедиции Курляндцева, упрекнувшего Крузенштерна во встрече с английскими приватерами у острова Святой Екатерины, послужило поводом для того, чтобы сей увенчанный лаврами рисовальщик был, как простой матрос, оставлен на баке под палящим солнцем до тех пор, пока не потерял сознание.