Невинные

Нэб Магдален

Когда инспектор закончил говорить, наступила тишина. Видя, что они тронуты, и опасаясь, что кто-нибудь сейчас отпустит циничную шуточку, — так люди обычно пытаются скрыть по-настоящему глубокие и сильные переживания, — он сам решил нарушить молчание:

— Эспозито был единственным сыном у матери-вдовы, так что вы представляете, каково ей... Я не должен вам ничего такого рассказывать, и поэтому, ради бога, никому не говорите, что узнали об этом от меня, потому что я стану все отрицать. Договорились?

Критический момент миновал, и они вскоре опять начали спорить,

перекрикивая друг друга, кто видел Эспозито, а кто нет.

— Нет-нет-нет! Спроси Перуцци. У него были черные волосы.

— Говорят тебе, я видел, как он ждет ее у мастерской.

— Ничего подобного ты не видел. Он приходил сюда всего-то раз, да и то когда ее уже не было. Правильно я говорю, Перуцци?

— Да. За день до инспектора и задавал те же вопросы.

— В тот самый день я его и приметил.

— Но тогда он не мог ждать Акико, раз ее уже тут не было!

— А я почем знал, кого он дожидается? Я просто говорю то, что видел, вот и все. Просто говорю. Кажется, он был в кожаном пальто.

— В каком кожаном пальто? В каком еще пальто? В мае! Он был в форме, как сказал Перуцци. Ты несешь чушь! Заткнись, ради бога!

Всегда найдутся желающие убедить себя, что они видели то, что следовало видеть, особенно если представляется шанс рассказать об этом в новостях по телевизору. У самозваного свидетеля был грубый хриплый голос, но зато остальные выступали хором, чтобы перекричать его, и маленькая комната гудела от их голосов. Жена Лапо удалилась обратно в кухню. Инспектор не делал попыток восстановить тишину и порядок. Он пригнулся, и теперь кричащие рты и жестикулирующие руки оказались над его головой. Гварначче надо было привлечь внимание Сантини, молча сидевшего справа от него за столом.

Инспектор обратился к нему почти шепотом, чтобы тот услышал его за криками:

— Вы ведь видели его, не правда ли?

Услышал ли его Сантини или прочел по губам? Так или иначе, он кивнул.

— Он был в форме?

Подав ему знак, инспектор тронул за рукав Перуцци. Они прошли в переднюю комнату, которая была не больше, но зато светлее, благодаря проникавшему в нее дневному свету, и где они могли укрыться от жарких споров.

— Значит, только вы двое видели Эспозито за день до того, как я пришел и стал расспрашивать об Акико. Это правда? И вы сказали мне вчера утром, не так ли, Сантини, что он был одет в форму.

— Да, но мы с ним не разговаривали. Я лишь видел, как он зашел к Перуцци.

— А вы, Перуцци, вы так разозлились на меня в первый раз, потому что я задавал вам те же вопросы, что и он. «Я не знаю, где она! Сколько вас еще сюда придет и спросит?» Не так ли вы мне кричали?

— Я не помню. Она исчезла, и я был зол.

— Но вы сказали ему, что она может быть в Риме или даже в Токио, как и мне?

— Я не помню! Я был расстроен!

— Постарайтесь не расстраиваться сейчас. Сядьте. Вот так лучше. Попробуйте вспомнить. Он спрашивал у вас, не знаете ли вы, куда она могла подеваться?

— Нет!

— А что он у вас спрашивал?

— Ничего! Он ничего у меня не спрашивал. Я знал наверняка, что он ищет ее. Зачем еще

ему ко мне приходить? Я сказал ему, так же как и вам, что кроме Рима ей, по-моему, деться некуда. И если ее там нет, то она уехала туда, откуда приехала. Больше я ничем не мог ему помочь. А он просто стоял с таким видом, будто его кирпичом по голове треснули. Стоял, и все!

— И ничего не спрашивал? И ничего не говорил?

— Я вам отвечаю! Стоял как истукан!

— Хорошо. Успокойтесь. Пожалуйста, успокойтесь. Но он, наверное, представился, хоть имя свое назвал, если вы никогда раньше не встречались?

— Я знал, кто он такой! Я видел не меньше дюжины его фотографий, хотя в тот день он был вовсе на них не похож. Он был похож на мертвеца. Неудивительно, что он... Он ни слова не произнес. Его глаза... Она все о нем да о нем... Какой он заботливый, нежный, добрый, и она была не такая дура, чтобы обмануться на его счет, ей-богу.

— Перуцци, послушайте. Я должен у вас спросить об одной детали, особенно важной теперь, когда я узнал об Эспозито: вы помните, в котором часу она ушла из мастерской в тот день, когда вы видели ее в последний раз? Было ли это как обычно перед закрытием?

— Перед закрытием? Нет, нет конечно, время было полдвенадцатого утра.

— Одиннадцать тридцать утра? Куда она пошла? Куда она отправилась в этот утренний час?

— В банк.

— Сама по себе или для вас?

— Для меня, разумеется. Была пятница. Она всегда относила наличные и чеки в пятницу утром. После моего инфаркта она...

— Перуцци, это важно. Я пытаюсь точно установить, когда это произошло. Мне нужно восстановить порядок их с Эспозито передвижений.

— Они, бывало, встречались, чтобы вместе наскоро выпить кофе, если он был свободен. Она всегда ходила в банк в одно и то же время. Я не наврежу ему, сказав вам об этом?

— Вы не можете ему навредить, Перуцци.

— Ах да. Нет, конечно. Но в тот день она вроде и не собиралась с ним встречаться. Мне она ничего не говорила.

— А она бы сказала?

— Я... может, да, а может, и нет, но это было уже после, после их ссоры... — Перуцци замолчал.

— Ладно. Но она все-таки попала туда? Она пришла в банк и внесла деньги на ваш счет?

— Я не знаю.

— Вы не знаете? Как вы можете не знать? Вы бы, наверное, заметили, если бы там не хватало денег за целую неделю, не правда ли?

— Нет! Но мой сын заметил бы, если не сразу, то в конце месяца точно, когда стал бы проверять мои счета. Если вы обвиняете Акико в...

— Я ни в чем Акико не обвиняю. Разве вы не понимаете, что если кому-то было известно, что по пятницам она относит деньги, то ее могли ограбить? В ее сумке не нашлось ничего, подтверждающего, что она шла в банк или возвращалась оттуда. Ни денег, ни чеков, ни банковских квитанций. Я полагаю, она отдавала вам квитанции?

— Да... То есть она хранила их, пока они мне не требовались для заполнения налоговой декларации. Да вы вообще о чем? Ее могли ограбить на улице, но она... — Он осекся, столкнувшись с очевидным выводом, который инспектору тоже был не по душе.