Невинные
Шрифт:
— Я не хотел их убивать. Вправду не хотел.
Рун ослабил хватку.
— Ведаю. И ты можешь прекратить смертоубийства тотчас же.
— Но, — ребенок встретился с ним взглядом в зеркале снова, — мне это понравилось.
Что-то во взгляде отрока взывало к тьме, таящейся в самом Руне. Он понимал, что эта первая миссия — такое же испытание для него, как и для отрока.
— Сие
— Тогда я кончу в Аду.
— Нет, коли отвратишься от сей стези. Нет, коли посвятишь жизнь служению Церкви, служению Христу.
Дитя поразмыслило над этим, потом молвило:
— Можешь ли обещать мне, что я не отправлюсь в Ад, коли сделаю по сказанному тобой?
Рун заколебался. Ему хотелось бы посулить чаду более неколебимую истину.
— На се уповаем.
Как и многое в жизни, это лишь вопрос веры.
Горящая головня, вывалившись из очага, выкатилась на камни перед ним. Яркие искры брызнули на пол и там угасли. Рун чувствовал, что рассвет стремительно приближается. Отрок поглядел на окно — видимо, тоже это ощутив.
— Ты должен решить, не мешкая, — поторопил Рун.
— Палит ли тебя солнце? — спросил ребенок, поморщившись при воспоминании боли.
— Да, — ответил Рун. — Но милостью Христовой я могу ходить под полуденным солнцем. Его кровь дает мне силу и святость для подобного.
В глазах отрока появилось сомнение.
— А что, коли я вкушу Его кровь, но не буду искренне веровать?
— Христос прозрит кривду. Его кровь испепелит тебя во прах.
Тельце отрока задрожало у него в руках.
— Отпустишь ли ты меня, ежели я откажусь?
— Я не могу дозволить тебе продолжать убиение невинных.
Отрок склонил голову в направлении пары на полу.
— Они были менее невинны, чем я хоть когда-либо. Они обкрадывали путников, торговали блудницами, а однажды перерезали горло человеку, дабы похитить его кошель.
— Бог им судия.
— Но моим судией будешь ты? — вопросило дитя.
Рун поморщился.
Такова его роль, разве нет?
Судья
Голос его дрогнул.
— У нас мало времени. Восход всего лишь…
— У меня всегда было мало времени, а теперь его нет и вовсе. — Навернувшиеся на глаза слезы побежали по щекам мальчонки. — Я не пойду с тобой. Я не стану священником. Я не сделал ничего дурного, дабы заслужить участь стать сим чудищем. Так сверши сие ныне. И не мешкай.
Рун заглянул в эти заплаканные, но полные решимости глаза.
Такова Божья воля, напомнил он себе.
И все же медлил, хотя палящее солнце должно было вот-вот появиться.
Что сделало это дитя, чем заслужило преображение в нечисть? Оно было невинно, оно сражалось со злом, когда подверглось нападению, но проиграло.
Рун ничуть от него не отличался — разве что избрал служить Ему.
От тел на полу исходил запах стылой крови. Лишь эти руины оставит по себе отрок до скончания дней своих.
— Прости меня, — прошептал Рун.
Отрок же откликнулся единственным словом, которое будет преследовать Руна все грядущие столетия.
Несмотря на это, он полоснул лезвием по горлу чада, оросив зеркало темной кровью.
Рун пришел в себя на полу темницы. В какой-то момент он заполз под ложе и свернулся калачиком, горестно рыдая. И лежал там один-одинешенек, глядя на доски лежанки всего в ладони от своего лица.
Почему мне был явлен этот момент?
Он сделал все, как велено, повинуясь слову Божию.
Как могло это быть грехом, нуждающимся в покаянии?
Неужели оттого, что я поколебался в конце?
Корца выкарабкался из-под лежанки и присел на ее краешек. Упер локти в колени, уронил голову на ладони и молился об утешении.
Но утешение не приходило. Вместо того он помнил ясные карие глаза отрока, его тонкий голосок, как тот прильнул к Руну и поднял подбородок, чтобы клинок не промахнулся.
Рун помнит, как просил его о прощении.
Отрок ответил.
Нет.
И все же, во имя Господа, он убил дитя.
С той поры немало невинных умерли от его клинка. Он больше не медлил, больше не колебался. Убивал без зазрения совести. Годы служения привели его к этому — он научился убивать детей без укоров совести и раскаяния.
Теперь же, спрятав лицо в ладонях, горько рыдал.
Оплакивая себя и отрока с карими глазами.