Невидимки
Шрифт:
— Ладно. Идём, поселим вас где-нибудь.
Я проследовал за Ральфом на улицу. Почему я не рассказал ему о Фелипе? О том, что он убил двух девочек. О его «толчках», переменах настроения, чутье. Из-за того ли это, что я хотел сохранить ему верность, невзирая на собственную совесть? Или потому что…
Потому что где-то в глубине души я считал, что он прав и, не убей он тех девочек, с нами могло произойти что-то страшное?
Нет. Это бред.
Но ведь «толчки» Фелипе были настоящими?
Ральф шёл по парковке к белой служебной машине.
— Если понадобится, у нас тут полно работы, — говорил он. —
Я кивнул, притворившись, что слушаю.
Мы сели в машину и Ральф принялся описывать дом, в котором я буду жить. Когда мы выехали на увешанную плакатами дорогу, он оборвал себя на полуслове.
— А это зачем? — поинтересовался я.
— Подготовка к параду в честь Дня Энди Уорхола. Он пройдёт в эти выходные.
Я заметил, что плакаты и растяжки висели повсюду: на столбах, на стенах, ими были обклеены витрины и телефонные будки. И на всех были изображены знаменитости и рисунки Уорхола, изображавшие Мэрилин Монро, Джейн Фонду, Джеймса Дина и Элизабет Тейлор.
— День Энди Уорхола? — переспросил я.
— Один из наших самых главных праздников.
— Главных?
— 15 минут славы, — пояснил Ральф. — Быть замеченным на 15 минут. Именно этого мы все и хотим. Только об этом и просим.
Я хотел отпустить какой-нибудь саркастический комментарий, но не стал. Зачем мне это? Почему я отказываю этим людям в праве быть заметными, людям, на которых никто и никогда не обращал внимания? У нас были свои 15 минут славы. Несмотря на то, что про Ужас Простых Людей никто так и не узнал, наши дела не остались незамеченными. В качестве доказательства у нас была масса газетных статей и записанных репортажей. Я вспомнил собственную ярость, собственное отчаяние, которым был переполнен до встречи с Фелипе и я не мог винить этих людей за то, что они хотели того же, чего когда-то хотел и я, чего хотели все мы.
Я внимательно посмотрел на огромный плакат с портретом Уорхола.
— Неужели ни один Невидимка ни разу не добивался славы? — спросил я.
— В 1970 одна наша местная группа вошла в топ-10. Называлась «The Peppertree Conspiracy», а альбом — «Солнечный мир».
— У меня есть их записи! — воскликнул я. — Мне они нравились! Это был первый музыкальный альбом, который мне подарили родители.
Ральф грустно улыбнулся.
— Он был у всех нас. И мы его любили. Целую неделю его любили вообще все. Сейчас же, полагаю, не найти ни одного не-Невидимки, у кого остались их записи. Там и сям на складах до сих пор лежат коробки с пластинками, но большая часть, скорее всего передана в «Гудвил» или в Армию Спасения. Готов спорить, сейчас уже и не найти никого, кто помнил бы наизусть хоть одну песню.
— А с музыкантами что стало?
— Тедди Говард стал нашим священником.
— А остальные?
— Роджер загнулся от передоза в 1973-м, Пол по утрам отжигает на нашем радио, — Он выдержал паузу. — А я стучал на барабанах.
— Ого. — Я был на самом деле очень сильно впечатлён и начал смотреть на Ральфе с некоторым уважением. Я вспомнил, как ребенком сидел и слушал запись, держа в руках по карандашу и притворяясь, что стучал по барабанам, а перед сценой бесновалась толпа кричащих девчонок. Мне хотелось рассказать ему об этом, но веселый и одновременно грустный ностальгирующий взгляд мэра вынудил отложить этот рассказ
Он свернул на другую улицу.
— Давайте-ка посмотрим, где вы будете жить.
2.
Я получил работу в отделе планирования в мэрии. Мне предстояло заниматься обработкой разрешений на строительство. Скучная работа, но я и сам был скучным и окружали меня такие же скучные люди, так что, наверное, мне должно понравиться.
Однако не понравилось.
Я был удивлён. Мои предпочтения, всё, что мне нравилось и не нравилось никогда не отличалось от того, что нравилось Фелипе и остальным террористам, и я думал, что в Томпсоне всё будет так же. Я буду расслаблен и весел, буду счастлив.
Однако этого не случилось.
Дело не в коллегах по работе, которые приветствовали меня с распростертыми объятиями, а по окончании первого рабочего дня отвели на праздничный ужин в мексиканский ресторанчик. Дело было во мне. Может, я слишком многого ждал, надеялся на что-то большее, но я был разочарован. Тут не было никакого волшебства. Я надеялся, что в Томпсоне всё окажется идеальным, всё будет на своих местах, но ничего этого не случилось. Я был окружен людьми, которые совершенно ничем от меня не отличались и снова почувствовал себя одиноким.
Должен признать, новый дом оказался весьма милым. Ральф поселил меня в апартаментах с двумя спальнями в районе под названием «Озёра», рядом с искусственным каналом, ограждённым пятиметровой живой изгородью. Жаловаться мне было не на что. Однако жить в таком огромном помещении одному казалось мне странным, нелепым. После скученной жизни с остальными террористами, я чувствовал себя неуютно.
Остальные террористы.
Как я предполагал и боялся, мы стали гораздо реже видеться. Я приглашал Джеймса, Дона, Джима и Мэри посмотреть моё новое жильё и ходил смотреть, как теперь живут они, однако, по какой-то причине, случайно или нарочно, нас поселили довольно далеко друг от друга, на разных краях города и работу нам дали тоже в разных местах.
Меня не покидало чувство, что это было сделано специально, с какой-то целью, но понять, какова эта цель я никак не мог. Мы тут среди своих. Зачем нас разделять? Бессмыслица какая-то.
Видимо, за время, проведенное с террористами, я просто превратился в параноика.
Как бы то ни было, видеться часто мы не могли.
Мы стали больше времени проводить с новыми коллегами, чем друг с другом.
До меня дошли слухи, что через несколько дней после нас, прибыл Фелипе вместе с остальными. Как и нас, их расселили в Томпсоне, но я никого не встретил, да и не стремился искать этой встречи.
Жизнь в Томпсоне была другой. Как Ральф и сказал, всё здесь было бесплатно. Насколько я мог судить, никакие деньги здесь не использовались. Я не видел ни монет, ни купюр. Если мне было что-то нужно, я просто шёл в магазин и брал. Полагаю, спрос внимательно отслеживался и результаты отправлялись в компанию.
Брать вещи бесплатно было для меня не в новинку, но вот быть при этом видимым, стало. Раньше я ходил между стеллажами в магазинах незамеченным, и у меня ушло немало времени на то, чтобы привыкнуть, что меня видят. Я чувствовал себя неловко, понадобилось несколько недель, чтобы эта неловкость, наконец, прошла.