Невидимки
Шрифт:
Когда колеса пикапа попадали в выбоины, наши головы, подобно тыквам, отскакивали от дна кузова и с силой стукались об него. Мы плотно прижимали к лицам ладони, чтобы, вдыхая воздух, не втянуть в себя опилки и сухой навоз, и не раскрывали глаз.
Мы не знали, куда мы едем, но пытались догадаться. Поворот направо, налево, бесконечная езда по прямой, еще один поворот направо, настолько крутой, что мы перекатывались к левому борту кузова. Спать мы не могли.
Дернувшись и разорвав платье в нескольких местах, Бренди становится вдруг очень
– С шестнадцати лет я большую часть времени предоставлена только самой себе, - говорит она.
С каждым вдохом, несмотря на то, что благодаря дарвону эти вздохи - лишь прерывистые заглатывания воздуха, Бренди моргает.
– Когда мне было пятнадцать, произошел один несчастный случай, - говорит она.
– А полиция в больнице обвинила папу в жестоком со мной обращении. С этого-то все и началось. Я не могла им ничего рассказать, потому что рассказывать было нечего. Она вдыхает и моргает.
– Опросы, осмотры, лечение… Мне казалось, все это никогда не закончится.
Наш пикап сбавлял скорость и, подпрыгивая, съезжал с асфальта на гравий или в грязь, продвигался еще немного вперед и останавливался.
На что только не толкает людей бедность.
Все еще лежа на дне кузова, мы осторожно убирали от лица руки. Опилки и навоз к этому моменту уже не кружили в воздухе. Отец Бренди откидывал задний борт, и мы спрыгивали в грязь. И, вглядываясь во тьму, различали длинные стены товарных вагонов. Вагонов остановившегося по каким-то причинам товарного состава.
На вагонах-платформах белели бревна - длинные или короткие, размером два на четыре. Гнутые стенки вагонов-цистерн поблескивали. На хопперах чернел уголь.
Сильно пахло аммиаком. Свежераспиленным кедром. На горизонте брезжил рассвет.
Кузов нашего пикапа наполнялся пиломатериалами. И ящиками с пудингами-полуфабрикатами. А еще коробками с бумагой для пишущей машинки, туалетной бумагой, батарейками, зубной пастой, консервированными персиками, разными книгами.
Вокруг автомобилевозов валялись россыпи бриллиантовых осколков раздробленного защитного стекла. Новенькие машины с чистыми черными колесами беспощадно калечили и растаскивали по частям.
Бренди опускает голову и смотрит в вырез платья на эстрадермовый пластырь на собственной груди. Потом налепляет на вторую грудь еще один кусочек пластыря, прерывисто втягивает в себя воздух и моргает.
– Вся эта ерунда - расследование дела о жестоком обращении с ребенком - закончилась через три месяца, - говорит она.
– Позднее в спортзал, где я занималась баскетболом, пришел один человек. Он сообщил, что работает в полиции и желает конфиденциально со мною побеседовать, чтобы поставить точку в связанном с моим несчастным случаем разбирательстве.
Бренди вдыхает, моргает, опять опускает голову, заглядывает в вырез платья, достает зажатый между грудей диск метадона, откусывает половину, а остаток возвращает на место.
Примерочная душная и для нас двоих и для грандиозного сооружения,
– Дарвон.
Она щелкает пальцами и просит:
– Быстрее.
Я достаю еще одну розово-красную капсулу, и Бренди глотает ее, не запивая.
– Этот парень, - продолжает она, - пригласил меня к себе в машину. Он спросил, не хочу ли я добавить чего-нибудь, что побоялась рассказать раньше.
Платье разваливается. Шелк трещит по всем швам, тюль лопается в нескольких местах. Бренди говорит:
– Я ответила детективу "нет". А он сказал: "Хорошо. Мне нравятся дети, которые умеют хранить тайны".
В остановившихся вагонах можно было набрать кучу карандашей, новеньких электрических лампочек, болванок для дверных ключей. К тому моменту, когда подъезжали другие люди, наш пикап был набит до отказа. Народ рассматривал, что мы набрали. Десять тысяч шнурков для обуви. Тысячу банок соленого сельдерея. Пятьсот штук вентиляторных ремней, все одного размера. Естественно, использовать все это сами мы были не в состоянии, но могли продать. Что оставалось, приходило в негодность. Большая часть жира, добавляемого в тесто для рассыпчатости, например, становилась прогорклой, мы не успевали его съедать. Портился и лак для волос.
– Тот полицейский, - говорит Бренди, и из-под желтого шелка на ее теле торчит проволока, - он поло-
жил мне на ногу руку и сказал, что дело закроют. Что мою семью больше не будут мучить. Арестуют только отца, которого считают главным подозреваемым. Арестуют, если я ему не помогу.
Бренди вдыхает, и платье еще сильнее рвется, выдыхает, и ее тело все больше обнажается.
– Что мне было делать?
– спрашивает она.
– Пятнадцатилетняя, я почти не знала жизни.
На платье сотня дыр. Бренди почти голая.
Когда мы все еще находились у разоренного состава, отец говорил, что с минуты на минуту нагрянет охрана.
Он твердил, что наша семья вот-вот станет богатой и обеспеченной, и торопился исчезнуть с места преступления, чтобы у него не отобрали наворованное.
Я прекрасно все это помню.
– Тому полицейскому, - говорит Бренди, - было года двадцать два, не больше. То есть все прошло не так уж и отвратительно, как если бы с дряхлым стариком. Но это не являлось любовью.
Теперь в нескольких местах разрывается и проволочный скелет платья.
– На протяжении долгого времени, - говорит Бренди, - я пребывала в состоянии жуткого смущения.
Вот так я росла, - наблюдая за тем, как мои родители грабят остановившиеся товарные составы. В период с шести до девяти лет на десерт я ела только пудинги светло-коричневого цвета. Теперь я ненавижу пудинги. И светло-коричневый цвет. Особенно светло-коричневый цвет. И вкус пудинга. И запах.
А с Манусом я познакомилась вот как: мне было восемнадцать, к нам пришел один красивый парень. Чтобы спросить, не получали ли мы известий от моего сбежавшего из дома брата.