Невеста
Шрифт:
— Выходит, это не приказ? — продолжала я искать лазейку.
— Понимаешь, девочка, — я уловила в его голосе хорошо скрываемое раздражение, — есть такие просьбы, которые вроде бы и не приказ, а ослушание… крайне нежелательно. Мы на войне, сама понимаешь. Поэтому лучше, если вы согласитесь, тем более что это самая обычная ваша работа.
— Если надо, так надо, — не выдержала молчания юная дурочка Изабелла. — Мы все понимаем.
«Отвечай за себя!» — хотела я рявкнуть на нее, но промолчала, а вместо этого спросила:
— Когда мы получим наши деньги?
— Как только вернетесь, — пообещал с улыбкой замдиректора, видя, что инструктаж близится к концу. — Мы еще не знаем, сколько
— Да все понятно, Николай Николаевич, — сказала Изабелла, знавшая замдиректора по имени-отчеству, наверняка столь же настоящему, как наши псевдонимы.
Для поклонников политических детективов сразу скажу, что ничего важного для судьбы России мы не услышали и не узнали, а российских переговорщиков ни разу даже не видели в глаза, хотя какое–то движение в холле происходило, и определенно несколько раз слышался шум подъезжающих машин. Я не собираюсь выдумывать интригующую чепуху, и если вы настолько наивны, что верите, будто ловкий разведчик или разведчица могли как–то повлиять на окончание той военной компании, то вам лучше обратиться к патриотическим сериалам, которых нынче наснимали целую прорву. Еще я думаю, что в то время велись десятки подобных переговоров, и, вполне возможно, на наших решилась участь каких–то российских военнопленных, не более того. Мне искренне хотелось бы верить, будто неизвестный мне паренек из деревеньки под Орлом попал домой только потому, что я душевно отдалась главному чеченцу по имени Аслан, но, даже если бы это было так, никто об этом не узнает, ибо Аслан не оставит своих мемуаров, а даже если и напишет их, то вряд ли опустится до такого приземленного истолкования мотивов своих решений.
Для нас же самих пять дней, которые мы провели в задних и хозяйственных комнатах как настоящие кавказские пленницы, были кромешным адом. Горные орлы в лице четверых из делегации оказались обычными бандитами, ненавидящими все русское, как и положено врагам, но в обстановке закрытого особняка Россия воплотилась для них в двух несчастных шлюшек, и они вымещали на нас свою лютость, как могли.
Старших чеченцев мы обслуживали всего три или четыре раза, и этим уже немолодым аксакалам было не до нас, но их подручные тешили себя нашим обществом неутомимо, едва отвлекаясь на сон.
Трудно сказать, кто из них выполнял какую роль на переговорах, но если они и занимали должности, допустим, референтов, то скрывали это настолько хорошо, что мы не слышали от них ничего, кроме отборного русского мата и унизительных приказов. Ах, да, среди них один был поваром, а другой водителем, впрочем, насчет последнего я не уверена, а так все они могли показаться со стороны боевиками, да, вероятно, ими и были. Какой смысл имела пара-тройка головорезов в месте, которое при желании раскурочил бы в полминуты СОБР или спецназ, я не знаю, но предположу, что присутствие огромных и злобных земляков способствовало престижу и придавало старшим дополнительные штрихи к имиджу. Интересно, отражались ли хоть как–нибудь на свободолюбивом имидже горцев надругательства и оскорбления, выпавшие на нашу долю?
Хоть я и думала, что невменяемой от наркоты скотине оскорбить меня невозможно.
Ну, скажем, они предпочитали всем другим видам секса анальный, самозабвенно вгоняя в нас свои огромные чресла. Ни о каких презервативах речь, конечно, идти не могла. Мои жалкие протесты обернулись побоями и наказанием в виде стояния на коленях на присыпанном крупной солью полу. На дачном участке был небольшой бассейн с пластмассовой горкой, так вот, горку полили растительным маслом, и нас использовали в качестве
Все это сопровождалось не поддающимися описанию проделками, типа внезапного запрыгивания на нас с лестницы (это у них называлось «засадой»), или хрюканьем, что должно было считаться намеком на наше русское свинство. В последний день самый молодой мучитель приволок откуда–то крупную дворнягу, и нас пытались покрыть этим блохастым трясущимся кобелем. Впрочем, собаку я бы предпочла любому из двуногих обезьяноподобных ублюдков, но человечность животного превзошла низость людей — пес не слушался насильников и был выброшен за высокий наружный забор.
А ведь у них тоже были родные, семьи, люди, которых они любили. Это не вызывает никакого сомнения, но означает, что нас они считали не то что не людьми, а какими–то неизвестными природе существами, достойными лишь мук и унижений. Почему так произошло, виновата ли в этом война, или что–то другое в их психике, этот вопрос не дает мне покоя до сих пор. С древних времен были заведены надругательства над женщинами поверженных народов, когда победитель позволял своим войскам свободу разгула. Нам, правда, сохранили жизнь, но я позволю себе считать, что испытания, выпавшие на долю женщины, чьи мужчины не смогли ее защитить, я изведала в полной мере.
Вернувшись в Москву, я в первые часы чувствовала близость с Изабеллой, как с боевым товарищем. Ей досталось не меньше моего, только вместо ожога, у нее выбили передний зуб. Наши тела покрывали неисчислимые синяки и царапины, но замдиректора «Сатурна» не захотел появляться у нас, сказав по телефону, чтобы мы прилично оделись и зашли в офис. По дороге мы с Изабеллой единодушно решили, что прощения за такое быть не может. Николай Николаевич, добрейшей души человек, был единственным, кто нес ответственность за случившееся на этом проклятом выезде, и в наших глазах он выглядел, вроде армейского командира, добровольно передавшего на растерзание врагу деревеньку, населенную беззащитными согражданами.
Он выслушал нас, вполне убедительно качая головой, рассмотрел царапины от собачьих когтей, ожог, сломанный зуб, синяки, и выплатил нам гонорар, добавив еще по миллиону рублей на медицинские расходы. Это было почти вполовину меньше пятисот долларов, если вы забыли диковинный курс рубля того времени.
— Лапы, девочки мои, я и подумать не мог, что это окажется такое зверье, — сокрушенно сказал Николай Николаевич.
— Любой солдат Южной группировки знает, с кем он воюет, — сказала я. — Странно, что вы, располагая источниками информации, отправили нас без всяких гарантий, даже не оговорив с чеченцами, что с нами нужно нормально обращаться.
— Ну, мы сказали, что вы обычные девушки по вызову. Вы не должны были вызвать подозрения.
— Мы и не вызвали, — сказала я. — Они с любыми русскими обошлись бы не лучше. Независимо от пола.
— Ну вот, — сказал Николай Николаевич, — кто мог знать про их садизм? Вы–то хоть продаете себя за деньги, и привыкли к разным клиентам.
— Ошибочка, уважаемый, — прищурилась я, отпивая минеральную воду из стакана, который был в самом начале принесен секретарем. — За деньги себя продают те, кто добровольно отдает донорские органы. Или там волосы состригает, для последующего сбыта изготовителю париков. Мы же оказываем платные услуги, а не продаемся, поэтому вы были обязаны всеми мерами обеспечить безопасность нашей работы. И с задачей не справились.