Невеста Субботы
Шрифт:
— Подождите, Джулиан! Мне кажется, я знаю кое-что еще.
От внезапной мысли волосы на затылке встают дыбом и колют кожу, как замерзшая трава. Это не может быть правдой… или может? Худшие мои опасения обычно сбываются.
Куда же я ее засунула? Под недоуменным взглядом Джулиана мечусь по комнате, заглядываю в шляпные коробки, поднимаю каждую статуэтку на камине. Не могла ли одна из служанок выбросить? Или я сама, в порыве стыда? И лишь когда я начала перетряхивать книги, бесцеремонно держа их за корешок, из одной вылетает искомая записка.
Смотрю
— Вот, — сую ему записку.
— Что это?
— Накануне смерти Иветт я забегала к ней в спальню, чтобы отыскать мамино письмо. И выкрасть. Не смотрите на меня так, именно выкрасть! — огрызаюсь я, когда он неодобрительно поджимает губы. — Но, перепутав в темноте, схватила эту бумажку. Думала, какая-то пустяковина, счет из лавки… А теперь не знаю, что и думать.
Разгладив бумагу на оконном стекле, Джулиан вчитывается в строки. Над сдвинутыми бровями проступают морщины, которые, даже после того как разгладится лоб, надолго останутся на его сухой, шелушащейся коже.
— Подозреваю, это зашифрованное послание для компаньонов на континенте, — выносит он вердикт. — С классификацией… гм… товара по цвету кожи или волос. Такое послание можно телеграфировать и никто не заподозрит нечестную игру. Его можно даже опубликовать в газете! — Крупный, поросший рыжими волосками палец замирает на последней строчке и раздумчиво по ней постукивает. — Посмотрите-ка сюда.
— Бархат, черный, одна штука, — послушно читаю я. Вздрагиваю, как будто ненароком произнесла заклинание. Последняя строка написана не чернилами, как прочие, а карандашом и как будто второпях…
— Вы понимаете, Флора, что это может значить? Переглянувшись, мы одновременно вскакиваем с места.
Глава 19
Дезире нигде нет.
Мы ищем ее в комнатах на первом и втором этажах, снова взбегаем наверх и колотим в дверь гостевой спальни, прежде чем выясняется, что она не заперта. Шторы в комнате опущены, кровать заправлена гладко, как по линейке, на туалетном столике выстроились в ряд гребни и щетки. Распахнув платяной шкаф, я вижу, что разноцветные наряды Дезире аккуратно разложены на полках, но это еще ничего не значит. Платья пришлось распороть в расчете на долгое хранение, они не подошли бы для побега, а рассовать их по чемоданам у Дезире не хватило бы времени. Вчера она была так взвинчена, что разумных действий от нее ждать не приходится. На всякий случай проверяю шкатулку на каминной полке и там, где были украшения, вижу лишь пыльную шелковую подушечку. Медальон Дезире забрала. Это внушает надежду, что она пустилась
Нет, не могла она рассечь нить своей судьбы. Дрогнула бы рука, нож выпал бы из немеющих пальцев. Слишком сильна в ней жажда жизни. Если понадобится, она, как героиня Бичер-Стоу, будет прыгать со льдины на льдину, но не уйдет под воду. Я знаю свою сестру. Не так хорошо, как думала, но все равно знаю.
Умом-то я понимаю, что настало время ее отпустить. Дальше пусть сама как-нибудь. Если я привожу ее в такой ужас, то где угодно ей будет лучше, чем подле меня. Даже в содержанках. Но последняя строка пламенеет перед глазами.
«Черный бархат, одна штука».
Иветт вписала мою сестру в накладную, пометила как вещь. Тетя не успела бы показать записку своему агенту: пока Иветт отсутствовала, бумажка была у меня. Но ничего не мешало ей науськать Габриэля на Дезире. Это ведь с ним она встречалась в ту ночь. Может, сама провела его в дом, а потом они повздорили, и подельник нанес ей смертельный удар. Но про Дезире он знает. Не зря он кружил у дома, когда она шла на свидание к Марселю. Выжидал, вынюхивал. Если я не доберусь до нее первой, то доберется Габриэль.
Сжимаю кулаки, разглядывая костяшки — единственное место, где моя кожа бывает по-настоящему белой, — и даю клятву всем богам Старого и Нового Света, что Габриэль сдохнет прежде, чем сможет продать Дезире. Ее или кого-либо еще.
Мистера Эверетта нахожу в холле, где он о чем-то говорит с Олимпией. Кузина одета в привычный траурный наряд вместо дорожного платья, но по саквояжу у ее ног я догадываюсь, что Олимпия собралась в путь. А безмятежное выражение лица свидетельствует о том, что Джулиан ничего не объяснил ей про материну профессию. Пожалуй, он прав. Не стоит отправлять ее в Индию с таким напутствием.
— Олимпия, ты не знаешь, куда подевалась Дезире? — с лестничного пролета кричу я.
— Знаю, — равнодушно отзывается кузина. — Уехала в церковь.
— В церковь?!
Это последнее, что пришло бы мне на ум. Неужели я волновалась понапрасну?
— Ну да. Я слышала, как они шушукались с Мари, пока вы с мсье Эвереттом разговаривали наверху. Дезире плакалась у нее на груди, бормотала, что совершила какой-то тяжкий грех. А Мари отвечала, что ей срочно нужно на исповедь. Ну, это же Мари! Другого совета от нее не дождешься!
Олимпия вздыхает и закатывает глаза, как всегда, когда перечисляет причуды святоши-сестры. Тут бы мне и успокоиться, ведь Мари мухи не обидит, но комок тревоги разбухает в груди.
— Как давно уехала Дезире?
— Часа четыре назад. Вместе с Мари и укатила. Та обещалась подвезти ее в церковь по дороге на вокзал Виктория.
— А я и забыла, что Мари сегодня уезжает в Льеж!
— Я предлагала ей попрощаться с тобой, но она сказала, что в том нет нужды. Все равно вы еще встретитесь. Надо полагать, на небесах, — фыркает Олимпия. — Да и Дезире торопилась на исповедь… Флоранс, что-то не так?