Неверная
Шрифт:
К тому времени, когда мы перебрались в Эфиопию, в распоряжении у ДФСС была уже целая армия с военной базой на границе, в Дирирдаве. Штаб-квартирой движения стал дом на окраине столицы, Аддис-Абебы. Его окружал длинный высокий забор с битым стеклом и колючей проволокой по верху, ворота были под охраной.
Абех отправил нас троих в школу, где обучение велось на амхарском. Мы знали только сомалийский и арабский, поэтому какое-то время для нас все снова было чужим и непонятным. Только когда я смогла хоть немного общаться с другими детьми, я совершила поразительное открытие: не все они были мусульманами. Они называли себя Kiristaan – христиане, что в
9
Кафир – понятие в исламе для обозначения не верящих в Аллаха и посланническую миссию Пророка Мухаммеда.
Эфиопские женщины носили юбки до колен и даже штаны. Они курили, прилюдно смеялись и смотрели мужчинам прямо в лицо. Детям разрешалось бегать, где им вздумается.
Еще эфиопы были намного беднее других народов, даже беднее, чем сомалийцы в Могадишо. Целые семьи прокаженных – дети с гноящимися глазами, в которых копошились мошки, и обрубками рук – клянчили у нас деньги по дороге в школу. Мне было тяжело проходить мимо них. Но самым страшным были пустые сероватые глаза слепого нищего на углу. Я всякий раз вздрагивала, когда оказывалась рядом с ним.
Однажды женщина, которая шла перед нами, просто расставила ноги, чуть присела и стала мочиться прямо на обочине дороги. Мама сморщилась от отвращения. Она презирала Эфиопию. Зато мне там очень нравилось, несмотря на попрошаек и грязь. Люди были добры и отзывчивы, учителя никого особо не наказывали. У меня наконец-то появились друзья. Нам не нужно было надевать головные платки или длинные покрывала, и впервые за долгие годы мы могли бегать. Мне не приходилось стирать или мыть посуду. Я чувствовала себя свободной.
Через несколько месяцев мы переехали на другой конец города, в штаб-квартиру ДФСС – дом за высоким забором. Не помню, чтобы нас об этом предупреждали: папин водитель просто забрал нас из школы и отвез туда. Наверно, это имение когда-то было роскошным отелем, с мраморной лестницей, балюстрадой и почти бесконечными коридорами, устланными коврами. Нам выделили две комнаты на первом этаже, с ванной и небольшой кухонькой.
Поначалу еду нам приносили из большой кухни. Когда папа был дома, повар-эфиоп пробовал каждое блюдо у нас на глазах, проверяя, нет ли там яда. Мы могли бегать по кухне и саду, но если нас ловил кто-то из офицеров, папа упрекал маму за то, что она плохо следит за нами.
Мама пыталась удержать нас дома, но хватало ее ненадолго. Вскоре все имение стало нашей площадкой для игр и открытий. Для нас все вокруг превращалось в настоящее приключение. Аддис-Абеба – зеленый, цветущий город, там часто идут дожди; сады имения казались нам огромными. Когда мы слишком надоедали охраннику, он сажал нас в старый каменный фонтан у ворот – там было очень глубоко, и мы не могли выбраться сами.
В здание заходили десятки мужчин в зеленой форме. Когда они отправлялись на границу, у них в руках были ружья. Но чаще всего это были раненые – их эвакуировали с фронта в госпитали, а теперь они шли на поправку после операций. Иногда они относились к нам тепло и даже возились с нами в пыли.
Через несколько недель мама вынесла во двор свою жаровню и стала готовить. Мимо проходили солдаты. Некоторые из них останавливались подождать, пока отец закончит свое ежевечернее выступление на радио Кулмис – благодаря этим передачам его голос стали узнавать все беженцы из Сомали. Иногда здесь проходили вечера поэзии, напоминавшие о традициях нашей родины. Мама готовила чапатти [10]
10
Чапатти – лепешки из пресной муки.
Сомалийские стихи – это плачи, они всегда печальны. После таких вечеров мама заметно смягчалась. Она рассказывала нам о детстве: о том, как в те времена в пустыне у костра великие поэты соревновались, читая все более и более величественные строки, пока наконец все не соглашались, что появился величайший из поэтов.
Конечно, большинство раненых понимали, что они далеко не великие поэты, и чувствовали, что их жизнь кончена. В них въелся запах поражения – тяжелый, затхлый, с примесью бессонницы, горечи и сигаретного дыма. Они постоянно ворчали, жаловались на Абделлахи Юсуфа, лидера ДФСС, который выбирал любимчиков и назначал на высокие должности родственников из своего субклана. Почти все, кто был не из Мачертен, ушли из-за Абделлахи Юсуфа. Но даже те, кто остался, продолжали ругать его.
Абделлахи Юсуф был Омар Махамуд, а мама всегда говорила, что мужчины из этого субклана вечно думают, что должны всеми управлять, но у них ничего не выходит. Конечно, мама сама была замужем за мужчиной Осман Махамуд, потому так и думала. Для сомалийцев все сосредоточено на их семье. Люди Осман Махамуд – высокомерны. Дхулбаханте – упрямые. Исак жуют кат.
Все дело вот в чем. Я – Осман Махамуд, потому что тринадцать поколений назад у меня был предок по имени Махамуд, у которого был сын Осман. На самом деле у Махамуда было трое сыновей – возможно, и больше, но только трое из них оказались сильны настолько, что смогли основать свои субкланы. Старший брат – Осман – был прирожденным воином и лидером, вот почему люди Осман Махамуд такие высокомерные. Они чувствуют, что рождены править. Младший сын – Иссе – был поэтом и пастухом, поэтому люди Иссе Махамуд, как моя бабушка по папиной линии, продолжают заниматься этим по сей день. А Омар был вечно недовольным средним сыном, вот почему у людей Омар Махамуд никогда ничего не выходит.
Недовольство не утихало. Из-за того что снабжением в ДФСС занимались неподходящие люди, оружия не хватало, обмундирование не успевали привезти вовремя. Солдаты, которые играли с нами, через неделю уже были мертвы. Шла настоящая бойня, сотни людей были покалечены или убиты. Вот о чем говорили мужчины, и мама слышала это, пока готовила. Папа всегда рассказывал о своей борьбе как о прекрасном подвиге, но мама понимала, что на самом деле вокруг царит смерть и хаос, а все ее мечты о независимости и свободе Сомали рассыпаются на глазах.