Nevermore
Шрифт:
Простая, но вкусная трапеза, состоявшая из тушеной говядины, картофеля и овощей по сезону, была уже закончена, но мы оставались за столом, наслаждаясь последовавшими за едой напитками и сладостями, которые принес с собой наш гость. Как вдруг сестрица, внимавшая фантастическим похождениям полковника с выражением очаровательного (и весьма досаждавшего мне) восторга, опустила свой стакан молока на стол и воскликнула:
— Полковник Крокетт! Вы так дивнорассказываете о своих приключениях! Но кое о чем вы нам так и не рассказали: вы бывали когда-нибудь влюблены?
— Виргиния! —
— Все в порядке, миз Клемм, — со смешком успокоил ее полковник. — Не ругайте девочку. Вполне естественный вопрос. — И, одним глотком допив кофе, он поставил чашку на блюдце и с несколько торжественным выражением лица обернулся к сестрице. — Да, миз Виргинии, была одна девушка, в которую я влюбился так, что сердце подымалось и застревало у меня в глотке, ровно холодная картофелина, всякий раз, когда я думал о ней!
— Правда? — воскликнула Виргиния. — И что же дальше?
— Не мог же я всю жизнь чувствовать себя абсолюшенно не в своей тарелке, — продолжал Крокетт. — Пришлось подыскать способ вылечиться.
— Вылечиться от любви? — изумилась Виргиния.
— Да, мэм! Сногсшибенной силой елестричества.
Убедившись, что не только сестрица, но и Матушка с жадным любопытством взирают на него, пограничный житель скрестил руки на объемистой груди и продолжал:
— Видите ли, за несколько лет до того, когда я впервые побывал в городе Вашингтоне, слыхал я насчет одного страсть как умного доктора, который научился загонять елестричества в стеклянные бутылки, и случись у кого ревматизма или пляска святого Виста или еще какая хворь, старина док вливал ему прямо в глотку порцию елестричества, и чтоб мне треснуть, если тот не делался как новенький, точно с него кору содрали… Я присмотрелся, как это делается, и решил: если со мной что приключится, я тоже на себе эту штуку испытаю. Только бутылки — это не по мне, лучше, думаю, глотать это елестричества живьем, когда оно бьет из тучи во время грозы. Пил же я воду из Миссисипи безо всяких там стаканов, стало быть, думаю, и молнию заглочу прямиком с небес…
— Значитца, в эту пору я втрескался в девицу по имени Маргарет Боттс. Только гляну на эту крошку, и сердце у меня так и затрепыхается, точно утка в грязи. Но беда в том, что эта бойкая юная девица уже была помолвлена с другим парнем — провалиться мне, если вру!.. Старина Дэви не таков, чтоб чужое дерево облаивать. Сел я и поразмыслил хорошенько над этой ситуёвиной и нашел выход. Прикинул: глотну-ка я елестричества и избавлюсь от этой любви… Чтобы дело вышло, нужно было загнать молнию прямиком в моё сердце и вышибить из него любовь. Я выждал, пока однажды вечером не разыгралось самое что ни на есть окаянное ненастище.
— Тогда я вышел за город и встал там, широко разинув рот, чтобы елестричество попало вовнутрь и ударило мне в сердце и вылечило его. Так я простоял с часок, а потом вижу — летит молния, и подставил рот, и — бац! — она влетела прямо в глотку. Чтоб меня! Словно целое стадо бизонов запрыгало на моих кишках. Сердце завертелось внутри, как точильный камень, когда его паром крутит, а молния прошла насквозь и вылетела с другого конца, разодрав на мне штаны… Я еще две недели лечил ожоги, а глотка у меня стала такая горячая, что я пристрастился
Хотя лично мне эта грубоватая «побасенка», с низменным и непристойным акцентом на процессах пищеварения, показалась малопригодной для застольной беседы, у Матушки и сестрицы она вызвала оживленный и даже, я бы сказал, несдержанный смех. Наконец, когда их приступ веселья отчасти улегся, наш гость подался вперед, звучно шлепнул себя по колену и заявил:
— А теперь, леди, хватит мне болтать, — и, в упор глянув на сестрину, добавил: — Миз Виргинни, если вы нам споете, я буду рад, точно пес о двух хвостах!
Сестрица взволнованно захлопала в ладоши.
— Ой, как хорошо! — закричала она. — Идемте! — И, порывисто вскочив со стула, первой устремилась прочь из кухни.
Крокетт, Матушка и я поднялись из-за стола и перешли в гостиную, где сестрица уже расположилась в центре комнаты. Крокетт опустился в единственное кресло у очага, а мы с Матушкой пристроились на диванчике. Едва мы заняли места, как сестрица, скрестив изящные тонкие руки на груди (ее дивное ангельское личико так и сияло от радости), возвестила о своем намерении открыть вечер легкой песенкой «По пути в Балтимор». Возведя глаза горе, она разомкнула уста и запела:
Мы шли дорогой в Балтимор, Где нет равнин и нету гор, Кругом, кругом, кругом мы шли — Пшено, горох и рис росли И ждали все кого-то! Посеял фермер урожай — Теперь сиди и отдыхай, Ножкой топни, попляши, Оглянись и посмотри, И дождись кого-то!Веселая мелодия текла из белоснежного, точеных форм горлышка прелестной девицы, наполняя комнату звуками, едва ли ведомым земным ушам в подлунном мире, и жестокое напряжение моих нервов понемногу ослабевало. Столь успокоителен был эффектнебесного голоса возлюбленной моей сестрицы, что всякий раз, когда я прислушивался к излетавшим из ее уст дивно гармоническим рапсодиям,неизменно они оказывали чудесно миротворное, если не прямо седативноевоздействие на мою душу.
Едва завершив эту песенку и изящным реверансом приняв нашу овацию,сестрица тут же перешла к другой песне, а затем к следующей и к следующей — и так далее, пока не стало ясно, что нам предстоит прослушать весь ее музыкальный репертуар.Полковник Крокетт прихлопывал в ладоши и притопывал ногой в такт каждому ее номеру, и безупречное исполнение сестрицей таких известных произведений, как «Домой, дочка, домой», «Зеленая ива» и «Мальчишка мясника», привело мою душу в состояние, знакомое закоренелым курильщикам опия, кои, дойдя до предела в утолении своей порочной привычки, погружаются в глубокий и не вовсе нежеланный сон.