Nevermore
Шрифт:
Отбросив покрывало, я со стоном поднялся с постели и босиком, облаченный лишь в ночную рубашку, осторожно проложил себе путь из темного склепа спальни в кабинет. Усевшись за письменный стол, я чиркнул спичкой и зажег огонек масляной лампы. Тусклая окружность желтого света легла на загроможденную поверхность стола.
Мое рабочее место, как бюровсякого истинного литератора, было полностью покрыто пестрой смесью книг, орудий письма, рассыпанными листами чистой бумаги и толстыми стопами бумаги исписанной. На одной из этих кип в качестве весьма сподручного пресс-папье покоилась изящная старинная шкатулка красного дерева. Обеими руками я осторожно снял этот предмет с шаткого пьедестала и положил перед собой.
Уже
С тех пор как я получил этот подарок к своему шестнадцатилетию, я превратил его в свой «сундук сокровищ», в хранилище наиболее драгоценных для меня предметов и документов. Среди прочего здесь хранились немногочисленные и в силу своей скудости тем более ценные для меня сувениры трагически быстротечной жизни моей матери и ее преждевременно оборвавшейся карьеры: рекламка спектакля «Мисс в молодые годы» Дэвида Гаррика, [24] в котором она исполняла роль инженю— шестнадцатилетней Бидди Белэр; миниатюрный портрет моей матери в роли понапрасну обвиненной, обреченной на смерть Дездемоны; и несколько пожелтевших вырезок из газет — отзывы на ее игру в пьесах «Время покажет», «Разгневанный муж», «Уловки красотки» и в бессмертных трагедиях Шекспира.
24
Дэвид Гаррик (1717–1779) — британский актер и драматург. Пьеса «Мисс в молодые годы» написана им в 1747 г.
Вынув из ларца эти ветхие и хрупкие бумаги, я бережно разложил их перед собой и принялся изучать. Достаточно быстро я наткнулся на то, что искал.
То был подробный обзор постановки «Короля Лира» в известном балтиморском «Театре на Фронт-стрит» осенью 1807 года. Воздав пылкую хвалу «душераздирающему портрету» страдающей Корделии в исполнении моей матери, автор отметил также местных знаменитостей, присутствовавших на премьере. «Среди заполнившей все места в грандиозном зале публики находилось и первые лица Балтимора, — писал обозреватель. — В числе тех, кто по окончании спектакля приветствовал мисс По громоподобной овацией, следует назвать судью Стивенсона Арчера, главу апелляционного суда; мистера Септимуса Дж. Клейпула, владельца „Ежедневной газеты Балтимора“, доктора Джареда Паркхерста с супругой; мистера и миссис Джуниус Макриди; миссис Джозайя Никодемус, вдову прославленного капитана; и мистера Сэмюэла Огдена Ашера».
Вот оно, свидетельство той странной, знаменательнойсвязи, о которой я размышлял, лежа в постели! Говорю «знаменательной», поскольку сочетание фамилии «По» с именами Ашеров и Макриди показалось мне подлинным предзнаменованием событий, происходивших ныне.
Несколько минут я просидел за столом неподвижно, воспроизводя внутренним зрением тот давний вечер, когда потрясающая игра моей матери в роли святой, обреченной дочери Лира подняла искушенное и даже пресыщенное обществона ноги в неистовой буре громогласного восхищения. Но постепенно мной овладела глухая летаргия,сродни той инертности, коя наступает после безумного возбуждения опиумного сна. Веки отяжелели, словно свинцом налились, и из глубочайших недр моего существа исторгся звучный зевок.
Я убрал реликвии
Не могу сказать, что пробудило меня, если не смутное, гложущее сознание, продолжавшее действовать и в этом полубеспамятном состоянии: наступал рассвет. Я очнулся от тревожного сновидения, в котором маленькая, отважная фигурка пыталась вырвать девственницу из лап злого короля. Вскочив со стула, я проворно подбежал к окну и отдернул занавески. Хотя плотное покрывало туч все еще затмевало небеса, не оставалось сомнений: день начался уже несколько часов назад. Я возвратился в спальню, поспешно совершил утренние омовения, набросил па себя одежду и поспешил в кухню, где застал тетю как раз в тот момент, когда она выкладывала на стол завтрак, состоявший из намазанных маслом тостов, патоки из сорго и чая.
— Доброе утро, Эдди! — воскликнула добрая женщина, когда я, приблизившись к ней, запечатлел на ее щеке нежный сыновний поцелуй. — А я как раз собиралась постучать тебе.
— Как я рада: наконец-то ты поспал как следует.
— А который же сейчас час? — осведомился я, усаживаясь за стол, разворачивая салфетку и засовывая ее за ворот своей рубашки.
— Почти полдевятого, — ответила она, опускаясь на стул рядом со мной.
При этих словах тревожная дрожь, подобная гальваническому разряду электрической батареи, пронизала все фибры моего существа. Уже гораздо позднее, чем я думал! Отрезав кусок тоста, я слегка помазал его сладким сиропом, быстро откусил и запил кусок большим, звучным глотком дымящегося чая.
— Ох, Эдди! — всполошилась Матушка, окинув меня взором, полным истинно материнской заботы. — Не заглатывай так еду, иначе приключится ужаснейшее несварение. Ты же знаешь, какой у тебя чувствительный желудок.
— Я не могу — увы! — позволить себе роскошь насладиться неспешно утренним чаепитием, поскольку в любой момент — если не прямо в сию секунду — ожидаю появления полковника Крокетта.
— Да? — переспросила Матушка, ожидая подробностей.
Хоть я ознакомил и тетю, и кузину со страшными событиями предшествующего дня, я постарался (как я уже говорил) отчасти замаскировать степень своего в них участия — из страха причинить излишнее беспокойство о моей недостойной особе. Эта же причина и ныне побуждала меня продолжать укрывательство, и я небрежно пояснил, что согласился послужить проводником полковнику Крокетту, который изъявил желание осмотреть живописные пейзажи сельской местности Мэриленда.
— Это же замечательно, Эдди! — откликнулась Матушка. — Значит, вы с полковником Крокеттом больше не в ссоре.
— Мы и в самом деле заключили если не вечный мир, то, но крайней мере, временное соглашение.
Рада это слышать, — с широкой улыбкой сказала тетя.
— Во всяком случае, дражайшая Матушка, — продолжал я, — не ждите меня домой допоздна. Мое прибытие может быть отсрочено далеко за пору меж волка и собаки,так что убедительно прошу вас не отказывать себе в сне, дожидаясь моего возвращения.
Громкий стук в дверь нашего жилища возвестил о прибытии моего спутника.
— Допивай чай, милый, — сказала Матушка, поднимаясь с места. — Пойду открою.
Добрая женщина почти выбежала из кухни, а я быстро влил в себя последние капли укрепляющего питья. Затем, сорвав с шеи салфетку, я поднялся с места и направился прямиком в спальню. Судя по хмурому лику небес, я понимал, что ближайшие часы не принесут перемен в той унылой погоде, которая вот уже несколько дней омрачала и даже угнеталанаш город, а потому я снял с вбитых в стену крюков шляпу и плащ и поспешил к выходу.