Неведомые поля (сборник)

Бигл Питер Сойер

– Простите, — сказала она. — Можно, я возьму назад последние пятнадцать минут?

Фаррелл серьезно кивнул.

– Если оставите яйца.

– Испуганные любовники это что-то ужасное, — сказала Зия. — Я уже неделю боюсь за Бена и все из-за вас.

– Но почему? Вы говорите, словно Папа, приветствующий Аттилу Гунна. Что я натворил, чтобы внушать подобный страх?

Она опять улыбнулась, но глубоко запрятанное, подспудное веселье уже ушло из улыбки.

– Дорогой мой, — сказала она, — я не знаю, насколько вы привычны к таким

ситуациям, но вам ведь наверняка известно, что никто по-настоящему не радуется, встречая самого старого и близкого из друзей. Вы же знаете это?

Она наклонилась к нему, и Фаррелл ощутил, как качнулся заливающий кухню солнечный свет.

– Может быть, я и самый старый, — ответил он. — А вот насчет близкого не уверен. Я не видел Бена семь лет, Зия.

– В Калифорнии самый старый это и есть самый близкий, — отвечала она.

– У Бена здесь есть друзья, в университете, люди, которым он не безразличен, но нет никого, кто по-настоящему знал бы его, только я. А тут появляетесь еще и вы. Все это очень глупо.

– Да, пожалуй, — Фаррелл потянулся за маслом. — Потому что теперь вы

– ближайший друг Бена, Зия.

Большая овчарка, сука, вошла в кухню и гавкнула на Фаррелла. Покончив с этой формальностью, она положила морду ему на колено и распустила слюни. Фаррелл дал ей немного болтуньи.

Зия сказала:

– Вы знали его тринадцатилетним. Что он собой представлял?

– У него был высокий блестящий лоб, — сказал Фаррелл,– и я прозвал его «Тугоротым».

Зия рассмеялась, так тихо и низко, что Фаррелл едва услышал ее — переливы этого смеха звучали словно бы где-то за самой гранью его чувств. Фаррелл продолжал:

– Он был дьявольски хорошим пловцом, совершенно потрясающим актером и в старших классах тянул меня один год по тригонометрии, а другой по химии. На уроках математики я обычно корчил ему рожи, стараясь рассмешить. Кажется, отец его умер, когда мы еще были мальчишками. Он терпеть не мог мою клетчатую зимнюю шапку-ушанку, и обожал Джуди Гарланд, Джо Вильямса и маленькие ночные клубы, в которых все шоу состоит из пяти человек. Вот такую ерунду я и помню, Зия. Я не знал его. Думаю, он меня знал, а меня тогда слишком занимали мои прыщи.

Она все еще улыбалась, но выражение лица ее, подобно смеху, представлялось частью совсем другого, более медленного языка, в котором все, что он понимал, означало нечто иное.

– Но потом, в Нью-Йорке, вы ведь жили с ним в одной комнате. Вы вместе играли, а так, как музыка, ничто не сближает. Понимаете, я ревную его ко всем, кто был до меня, — как Бог. Иногда мне удается приревновать его к матери или к отцу.

Фаррелл покачал головой.

– Нет, не так. Я, конечно, в меру глуп, но вы пытаетесь меня одурачить. Ревность не по вашей части.

– Ляг, Брисеида, — резко сказала Зия.

Овчарка оставила Фаррелла и, цокая, протрусила к ней. Зия, не отрывая от Фаррелла глаз, потрепала ее по морде.

– Нет, — сказала она, — я не ревную к тому, что

вы знаете о нем, или к тому, что вы можете овладеть какой-то частью его существа. Я лишь боюсь идущего следом за вами.

Фаррелл вдруг обнаружил, что медленно оборачивается, настолько явственным было ощущение, что она и вправду видит за спиной у него какого-то его зловещего спутника.

Зия продолжала:

– Ощущения молодости. Он забыл, насколько он молод — университет помогает этому как ничто другое. Я никогда не пыталась его состарить, никогда, но забыть я ему позволила.

– А Бен всегда был староват, — откликнулся Фаррелл, — даже когда стрелял из рогатки канцелярскими скрепками в своей комнате в общежитии. Я думаю, вы моложе Бена.

Лукавство вернулось в ее глаза и легкость, с какой они изменялись, почему-то вновь поразила его.

– Бываю иногда, — сказала она.

Собака неожиданно вздыбилась, положив лапы ей на колени и прижавшись щекою к ее щеке, так что на Фаррелла глядели теперь два лица с одинаковым выражением непонятного веселья, только у Зии рот оставался закрытым. Фаррелл, на миг повернувшийся к окну, чтобы взглянуть на купу росших за домом приземистых дубков, увидел отраженным в стекле не свое лицо, а одинокую фигуру, сидящую в кресле напротив: огромное тело каменной женщины с осклабившейся головою собаки.

Видение продлилось меньше времени, чем требовалось глазам, чтобы вникнуть в него, или сознанию, чтобы успеть отшатнуться, клятвенно обещая себе после обязательно все записать. Когда Фаррелл обернулся от окна, Брисеида уже начала облизывать масло, а Зия спихивала ее на пол.

– Вы ранены.

В голосе Зии не было ни тревоги, ни того, что Фаррелл мог бы назвать озабоченностью — разве что легкая обида. Он оглядел себя и только теперь заметил, что правый рукав распорот от запястья до локтя, а края распора покрыты буровато-ржавыми пятнами.

– А, пустяки, просто царапина, — сказал он. — Всегда мечтал о возможности произнести эту фразу.

Но Зия уже стояла с ним рядом и закатывала рукав, не слушая его искренних протестов.

– Пятый закон Фаррелла: не гляди на это место, и оно не будет болеть.

Рана оказалась длинным, неглубоким протесом, простеньким и чистым, выглядевшим именно тем, чем он был, не более. Пока Зия обмывала руку и плотно стягивала края раны похожими на бабочек латками пластыря, Фаррелл рассказывал ей про Пирса-Харлоу, норовя так подать это малопривлекательное происшествие, чтобы получилась безобидная и глупая похвальба. Чем пуще он старался ее рассмешить, тем напряженнее и резче в движениях становились ее руки — по причине сочувствия, боязни за него или всего лишь презрения к его глупости, этого он сказать бы не смог. Не в силах остановиться, он продолжал пустословить, пока она не закончила и не встала, что-то бормоча про себя, словно застрявшая в дверях дряхлая попрошайка. Фаррелу показалось сначала, что она говорит по-гречески.