Шрифт:
Я потерялся, потерялся совсем. Спроси меня кто-нибудь, что я делал последние десять лет – ведь ей Богу же, наговорю вздора. Иной раз кажется, что старик держится за жизнь куда крепче меня. Что же касается моих деяний, то некоторое отношение к живой жизни имеет лишь Манечка Куус и ежедневное приготовление пищи. Но стряпаю я из рук вон. Будь старик поразборчивее… впрочем, у нас обоих нет выбора.
Жизнь без выбора – великое благо. Разве можно было хоть кого-нибудь сманить, скажем, в кругосветное путешествие, пока земля оставалась плоской? Насморочное состояние мозгов сужает мир до безопасных
В школе Кнопф носился со своей немецкостью, как с писаной торбой, хотя не только немцем, но и евреем-то, наверняка, не был. Он выговаривал свою фамилию, как выговаривают название мудреного механизма, и рыхлое лицо его при этом становилось влажным и розовым. Теперь, же двадцать лет спустя, зачатки твердости и регулярности разрослись и срослись, и как льдом оковали лицо Кнопфа. Хотя мне-то в тот день он как раз улыбался.
Мы забрались в его маленький, похожий на злого жука автомобиль и аккуратно двинулись вдоль университетской набережной. Мне, помню, ужасно хотелось, чтобы Кнопф сказал что-нибудь распространенное, что-нибудь кроме «привет». Отчего-то я был уверен, что вот он и заговорит с акцентом.
Мы миновали биржу, не спеша, перебрались на Петроградскую сторону, и Кнопф неожиданно сварливо сказал:
– Ума не приложу, что ты тут делаешь? – Никакого акцента у него, конечно, не было. Я же вместо того, чтобы достойно ответить грубияну и, наконец, разойтись с ним, пустился в путаные объяснения нашей совместной со стариком жизни. Извиняет меня одно – слишком долго не говорил я ни с кем просто так.
Мы продолжали свой неспешный путь, а Кнопф расспрашивал меня без снисхождения. Наконец, он остановил машину и сказал, что знает способ моего возрождения к новой жизни.
– Смени все, – сказал он, закуривая черную, длинную сигарету. – Остальное изменится само собой.
Наверное, я ответил ему недостаточно молодцевато. Кнопф посмотрел на меня с сожалением и распахнул коробочку с сигаретами. Мне не следовало этого делать, к тому же я не курю, но я не устоял. Боюсь только, что я слишком неуклюже копался в лакированной картонке.
Дома я почистил зубы и забыл о Кнопфе.
Назавтра мне позвонила Машенька Куус и сказала, что мной интересовались. Явился в издательство элегантный господин и, держа в руках последнюю отредактированную мною книгу, хвалил редактуру самым энергичным образом.
– Потом мы пили кофе и говорили о вас, – повинилась Машенька.
– Негодяй хватал вас за коленки, – сказал я мрачно. Машеньке нравится, когда я изображаю ревность, она захихикала, и разговор окончился благополучно. Но скажите на милость, какой
Через неделю объявился Володька Кнопф. Я же точно помнил, что телефонами мы не обменивались.
– Чудак! – отщелкал в трубке Кнопф. – Сидишь в своей берлоге, как сыч, и думаешь, никто не найдет?
– Кнопф, – сказал я ему, – сычи не живут в берлогах. Что тебе? – Так и следовало разговаривать с ним с самого начала, но теперь уж было поздно. Он весело сказал, что хочет получить ничтожную справочку. При этом справочку Кнопф непременно хотел получить у меня дома. Не могу рассказать, как мне стало тошно, когда я понял, что Кнопф вот-вот приедет. С досады я пнул табуретку, и она отлетела с грохотом.
– Не суетись, – сказал Кнопф, – старому другу довольно будет чашечки кофе.
Убить меня мало! Ведь я же потащился в магазин за кофе. Это и называется – вить веревки.
Когда я вернулся, автомобиль-жук уже стоял у нашего подъезда. Я вспомнил, что не давал Кнопфу адреса и расстроился еще больше.
За два марша до своей двери я услышал, как Кнопф препирается со стариком.
– Я Кнопф, – толковал Кнопф. – Владимир Викторович Кнопф.
Про старика можно говорить, что угодно, но пока одна Машенька Куус сохранила душевное равновесие в разговоре с ним. Что бы он ни говорил ей, она только пуще хохочет. Кнопф хохотать не умел.
С минуту я наслаждался кнопфовым бубнением. Потом прошел разделявшие нас ступени, отодвинул его, вытащил из кармана похожий на острогу ключ и протолкнул его в скважину. Дверь отворилась. Взгляд старика некоторое время шарил по косяку, потом утвердился на мне, и осторожная осмысленность появилась в нем.
– К тебе приходила мадам, – сказал он. Кнопфа он еще не видел, но ощущал его присутствие и оттого был неспокоен. – Лезла, – сказал старик. – Я велел, чтобы позже…
В кухне Кнопф уселся на зыбкую табуретку.
– Нет слов, – сказал он. – Так жить нельзя. Сам же в дурку загремишь. Сдал бы ты его куда-нибудь…
Старик бесшумно возник в дверях, шевельнул разросшимися бровями и припечатал:
– Не велик барин. Сам дорогу найдет!
Кнопф бестолково задвигал руками по столу и принялся корчить рожи в окно. Старик запугал его с самого начала. Я бы с удовольствием полюбовался происходящим, не вмешиваясь, но Бог его ведает, до чего может дойти старик на просторе, а Кнопф мне нужен был живой. В конце концов, я имел право знать, зачем он меня домогался.
Я подошел к барометру и постучал по стеклу. Старик отвел взор от изнемогающего Кнопфа и уставился на меня.
– Давление падает, – сказал я значительно. – Это время надо переждать. Старик моргнул и с сожалением посмотрел на недоеденного гостя.
– Лягу. – сказал он. – Полежу. С давлением шутить не приходится. – Зашаркал прочь, обернулся и с вдруг неожиданной силою потряс в воздухе пальцем.
Пока я грел воду для кофе, Кнопф пришел в себя. Он выхлебал, что было в чашке, сказал, что кофе – дрянь и что жить в психушке может и интересно, но уж больно, как бы это сказать…