Нетерпение
Шрифт:
Еще в середине сентября перед своим отъездом из Харькова Ионыч - Глушков свел Андрея с человеком, который был теперь необходим: ведь пора уже было приготовлять мину! Даже не одну, две. Человек был - мастер, золотые руки, Ваничка Окладский, он и слесарь, он и медник, и немного по электрической технике, и, главное, несмотря на юность, многоопытный в революционных делах, воспитанник петербургских кружков. Андрей познакомился с Ваничкой (все его почему-то так звали, хотя парню было уже двадцать) в Одессе лет пять назад, но - бегло, едва запомнилось. Впрочем, запомнилось: мальчишка, а разговаривал и держался с достоинством, как-то по-столичному чванился. Теперь, хотя стал старше, выглядел попроще. Но тоже, нет-нет, а мелькнет - этакое столичное, глуповато-важное.
Ионыч, уезжая, сказал: "Ваничка тебе
Встретились на Университетской горке, вечером, мелкий дождичек зарядил и дохнуло вдруг - зимой, холодом. Андрей зябнул, Ваничка напыжился, похвалился:
– Для нас, петербургских жителей, этакая погода - в самый раз,
Ну ладно, бог с тобой. Как все мастеровые, и этот, желторотый, набивал себе цену. Андрею все же он нравился, истинный работник, самостоятельный, но в то же время за годы вращения среди питерских революционеров, да и одесских знал Заславского, Малинку, Родионыча, многих - приучился, как младший, опекаемый, к послушанию. Где взять мастера, и опытного, и чтобы довериться полностью? А тут, хоть и молод, да свой.
Ведь таиться бессмысленно. Что за снаряд? Какой корпус? Для чего? Делать ему. Должен знать.
И тогда же, вечером, гуляя под мокрыми деревьями, сказал все. Поразило: Ваничка нисколько не удивился. Не взволновался, не дрогнул. Деловито и расчетливо, будто портной берет заказ на сюртук, стал расспрашивать, какой длины предполагается снаряд, каков вес динамита, из чего делать корпус, какого диаметра нужен земляной бур. Обсудили. Ваничка сказал, что работал в мастерской доктора Сыцянко, там можно листовую медь достать и все прочее, что надобно, а если будет какая недостача, есть другая мастерская, Якубовича, в том же доме, где доктор Сыцянко. Ребята везде знакомые, достать можно. Само убиение царя как будто не представлялось Ваничке важным делом, об этом даже не задумывался, а вот достать материал, сделать - это задачка. "Хорошо, хорошо, соображал Андрей.
– Нам такого и нужно, чтоб не задумывался".
Сняли дом на Москалевке, хозяйке Ваничка объявил, что будет работать на заводе Пильстрема, ждет жену из деревни. Про дом на Москалевке никто, кроме Андрея, не знал. Корпуса изготовлялись из меди, цилиндрические, полтора аршина длиной. Следить нужно было, чтобы швы легли плотно, герметически, иначе нитроглицерин станет просачиваться и убойная сила погаснет: об этом еще в Питере Гришка Исаев, ученый малый, предупреждал. Ваничка старался вовсю, стукал медницким молотком на оправке.
Андрей верил Ваничке. Да, конечно, верил совершенно, потому что все верили. В Питере его, мальчишку, подобрал доктор Ивановский, известный человек, пропагандист, умница, благороднейшая душа. И все-таки - от того, что кому-то раскрыл тайну, кого-то посвятил, пускай своего и близкого, но ведь не совсем же своего и не окончательно близкого, - теперь бессонно томило беспокойство. А вдруг? Ведь молодой же, черт, хрупкий. И ничего поделать было нельзя. Андрей знал за собой эту нервность, знобящую, непобедимую, как привяжется - смерть, спасу нет. Вспоминал с завистью про жену Семена, Марию Николаевну Ошанину: как же могла заснуть в те часы, когда нападали на конвой? У него еще все далеко, но вот вломилась в башку тревога и не то, что не спится, а - места себе не найти. Накануне отъезда Баранникова в Москву Андрей ему сказал: Ваничка работает, все в порядке, но хорошо бы малого как-то привязать покрепче. Он ведь не член партии, не агент, устава не знает, клятв не давал. Пугнуть, что ли?
Андрей вспомнил, как кто-то - не Марья ли Николаевна?
– говорила, что для приема новых членов нужно выделять двоих: его, Желябова, - чтоб говорить, и Баранникова - чтоб устрашать. Верно, физиономия у Семена неподвижно мрачная, диковатая, как у итальянского bandito. Мать наградила этакой красотой. Парень замечательный, Андрей за несколько дней сдружился с ним крепко. "Поговорим!" согласился Семен.
Ваничку вызвали, пошли втроем в столовую в Мордвиновском переулке, в дом, где бывали часто: столовую содержала вдова Заславского, того самого, одесского, который год назад умер, бедняга, в тюрьме. У женщины всегда были глаза на мокром месте. К Андрею она относилась тепло, даже нежно, помнила его по Одессе. Однажды подошла близко, бормоча невнятное:
– Они мне ничего не
– Губы ее дрожали, глаза были полны слез. Внезапно приблизив лицо вплотную и глядя как-то необычайно значительно, прошептала: - Вы должны это всегда помнить!
И отошла, не дожидаясь ответа. Теперь, когда пришли с Ваничкой, Заславской не было. Прислуживала какая-то незнакомая толстая девка, и разговаривать нужно было с осторожностью.
Семен рассказывал о своем прошлом, о детстве в Путивле, о том, как вырвался из Павловского военного училища, симулировав самоубийство в Неве, о том, как бродяжил по России, как сражался в Черногории в отряде Пеко Павловича. Рассказывая, кидал черным, косящим зрачком - пронизывая - на Ваничку. Но тот никакой пронзительности не чуял, ел и пил беззаботно. Семен стал вспоминать, как черногорцы мстят изменникам: хоть малейшая выдача, хоть словцо случайное - кинжал в сердце.
– Понятное дело, - соглашался Ваничка.
– А потому что им иначе нельзя.
– Очень месть уважают!
– говорил Семен, хмурясь грозно.
– Обязательно.
– Такая есть поговорка черногорская: "без освете нема посвете". Без мести, значит, нет спасения. Понял?
Все было - мимо. Ваничка как будто не догадывался, куда клонится разговор. Тогда Семен сграбастал могучей ладонью Ваничкин тощий загривок, пригнул его голову к столу, почти носом к тарелке, и шепнул в ухо:
– Если хоть словцо из тебя просыпется... ясно?
– Видно, шейку-то он Ваничке сжал, потому что Ваничка побелел вдруг, захрипел, Семен отпустил его. Он выпрямился, поводил, моргая, красными - но без тени испуга - глазами, вздохнул глубоко и улыбнулся радостно, догадавшись:
– Это вы мне предупреждение делаете? Ну, и правильно, правильно. Только я вам скажу, дядя...
– Мигнул лукаво, а сам все шею, намятую, рукой тер.
– Я же первей вас в революционном движении действую. Чего меня предупреждать? Меня мальчонкой, двенадцати лет, в первый раз в часть сволокли. Я вам так скажу, словами Стеньки Разина: "И доблесть рыцарская ничего не сможет пред силою летящего ядра!" Так меня инженер Левицкий учил, по книжке.
– Ладно, не болтай, а запомни. Насчет того, что без освете нема посвете. Спасения не будет.
– Зна-аю!
– Ваничка, смеясь, рукой махал.
– Это я раньше вас еще понял! Мудрость какая!
Вдруг в комнату ввалился Гришка Гольденберг, замолол чепуху: про какой-то музей исторических вещей, который кто-то - неведомо кто!
– предлагает организовать.
– Я должен дать револьвер, тот самый, ну вы знаете, про что я говорю, тарахтел вполшепота Гришка.
– Туда же кинжал Сергея, который тоже прославился... Ты, Борис, можешь дать - хотя нет, рано, рано! Не говори гоп! Молчу, молчу!
Уезжая в Александровск, Андрей несколько тревожился: сможет ли Гришка как должно проследить за работой Ванички? Увлечется ерундой, забудет главное. Гришка рвался вместе с Семеном ехать в Москву, но сказали твердо: поедешь, когда Андрей вернется из Александровска, наладив работу.
Александровск оказался захолустнейшим городком, одна слава, что уездный, на деле - большое село, тысяч на шесть жителей. При речонке Мокрой Московке, в двух верстах от Днепра. Вокруг - черные осенние хляби, овраги, курганы, и неподалеку, на Днепре, Хортица, знаменитый остров, где сидели когда-то запорожские сечевики, а теперь жили немецкие колонисты-менониты. В извозчичьей повозке Андрей объехал окрестности, высматривая место для кожевенного завода: прикатил он сюда будто бы из Ярославля, купцом Черемисовым, в надежде открыть производство кож и быстро обогатиться. Вид был вполне купеческий, разговор дельный. Его и в Харькове принимали за купца: ходил в черном бурнусе, в картузе, в русских сапогах. И вот, колеся кругом города с биржевым извозчиком Миколой Сагайдачным - познакомились накануне, на вокзале, где Микола у извозчичьей колоды дожидался седоков, - расспросил исподволь об александровском бытье, о купцах, исправнике, городском голове господине Демогани. "Эге!
– почему-то обрадовался Андрей.
– С греком договоримся, не впервой". Стал вспоминать отдельные, с юности застрявшие греческие словечки, но тут же себя перебил: ведь бесполезно, неоткуда их знать ярославскому купчине.