НЕТ
Шрифт:
На этом разговор оборвался. Анна Мироновна, несколько смущенная, хотела как-то смягчить остроту вартенесяновских слов, но Евгений Николаевич не дал ей ничего сказать:
– Слушайте, а этот Вартенесян, по-моему, дельный мужик. Он как-то сразу внушает доверие.
– Он бог и волшебник, Евгений Николаевич. Не понимаю только, как это его занесло в наши края?
– Я думаю, что это как раз можно предположить с достаточно высокой вероятностью попадания: характер!
– Пожалуй, – сказала Анна Мироновна и сразу без перехода: – Спасибо вам, Евгений
– Подождите, надо же сообразить, как вам лучше добраться.
– Не беспокойтесь, Евгений Николаевич, я с машиной.
– Автомобиль, конечно, прекрасная штука, но стоит ли сейчас ехать туда на машине, мама? Дороги неустойчивые, как бы вы не засели, голубушка…
– Проскочим. Еще раз спасибо, Евгений Николаевич.
– Ну, смотрите. Бог не выдаст, свинья не съест. Счастливо добраться. Виктору привет.
Шоссе было черным посередине, припорошенным тонким снежком по краям. Неверное, местами скользкое, как каток, шоссе то сбегало в низины, то вскидывалось на пригорки. Рубцов вел машину расчетливо и осторожно. С Анной Мироновной он почти не разговаривал.
Только в начале дороги, когда Анна Мироновна сказала:
– Мне, право, совестно вас эксплуатировать, Василий Васильевич, но я никак не ожидала, что это так далеко… – Он, не дослушав до конца, перебил:
– Да полно вам, Анна Мироновна. Или мы не соседи? Они были, конечно, больше, чем соседи. Виктор Михайлович искренне любил Рубцова и высоко ценил редкий талант этого немолодого, много поработавшего в авиации человека. Не обремененный излишним образованием – ничего, кроме семилетки, он не кончил, – Василий Васильевич тем не менее умел все: отрегулировать любой двигатель внутреннего сгорания, будь-то самолетный, автомобильный, мотоциклетный или самый маленький подвесной лодочный мотор, – пожалуйста; он мог что угодно сварить, склепать, спаять, склеить; он одинаково храбро вскрывал забарахливший патефон довоенного образца и новейший импортный проигрыватель.
– Мудрый мужик, – говорил Виктор Михайлович и всегда величал Рубцова по имени и отчеству, хотя Василий Васильевич, пользуясь правом старшего, говорил Хабарову "ты", дома звал Витей, а на работе полковником.
Они постоянно оказывали друг другу всякие услуги, их отношения были отмечены множеством знаков искреннего внимания. То Хабаров дарил Василию Васильевичу ко дню рождения какой-то уникальный набор надфилей, упакованных в футляр, больше напоминавший готовальню, чем коробку для слесарного инструмента. То Рубцов собственноручно изготовлял для Виктора Михайловича такие орденские планки, что едва ли хоть один Маршал Советского Союза мог похвастать чем-либо подобным…
Впрочем, обмен шел не только в сфере, так сказать, материальных ценностей. И Виктору Михайловичу случалось обращаться за советом к Василию Васильевичу, и Рубцову – прибегать к помощи Хабарова.
Василий Васильевич умел очень точно, иногда уничтожающе охарактеризовать человека. Ошибался он редко.
Так, об одном из хабаровских коллег Рубцов сказал:
– Обширный мужчина,
Узнав стороной о разногласиях Хабарова с Угловым, Василий Васильевич заметил:
– Не лягай его, Витя. Алексей Иванович не злоумышленный, просто пружина в нем без тормоза. Он и сам не знает, куда хлобыстнет…
Рубцов всегда недолюбливал Киру и, когда стало известно, что Хабаров расстался с женой, прокомментировал это событие в своей семье так:
– Слава богу, пронесло. Попугай журавлю не пара. Журавль – птица верная, а попугай так, один интерьер…
Впрочем, по натуре своей Рубцов был немногословен и сейчас на коварном, скользком шоссе не лез к Анне Мироновне с успокоительными разговорами, а просто делал свое дело: вел машину, вел аккуратно, расчетливо и спокойно.
Анна Мироновна, глядя на черно-белую неуютную дорогу, думала о детях. После короткого телефонного разговора с Вартенесяном она несколько успокоилась, хотя сообщение о переломах Виктора никак нельзя было считать успокоительным. Но, во-первых, теперь наконец появилась ясность и, во-вторых, она знала: Витя в хороших руках.
Она думала о детях.
Может быть, это странно, но к дочери Анна Мироновна относилась совсем не так, как к Виктору. Конечно, любила, переживала за нее, болела ее болями и все-таки…
В детстве ребята часто ссорились. Задирала всегда младшая Аза. И Виктору постоянно говорили:
– Уступи, она маленькая.
Виктор злился, уступал неохотно и при первом удачном случае старался взять реванш.
Росли ребята в одинаковых условиях и тем не менее были совершенно разными. Если им приносили конфеты, Витя через пять минут все раздавал приятелям, стоило ему увлечься чем-нибудь посторонним, мог забыть про сладости. Аза съедала одну конфету, вторую – оставляла на вечер, третью – на потом. Нет, она не была жадной, но в ней прочно гнездилась расчетливость…
Витя легко забывал детские обиды. Аза ничего не забывала.
Уже взрослым человеком, замужней женщиной, она поразила Анну Мироновну, сказав ей однажды в сердцах:
– Ты думаешь, я не помню, как ты еще в третьем классе отняла у меня коньки? На целую неделю отняла…
И Анна Мироновна вспомнила: действительно, был такой случай. За какие-то ребячьи проступки она запретила дочери брать коньки и заперла их в шкаф.
– Но когда это было, Азочка!
– Какая разница когда? Важно, что было…
Василий Васильевич сбавил скорость. По низине шоссе перемело поперечными наносами, машину нещадно подбрасывало и водило из стороны в сторону.
– Устали, Василий Васильевич? – спросила Анна Мироновна.
– С чего? Не я ее, она меня везет, – и похлопал рукой по баранке. – Лучше скажите: вам не холодно, Анна Мироновна?
– Нет. Печка хорошо греет.
И они снова замолчали, и Анна Мироновна вернулась мыслями к детям.
Хотя Виктор и был четырьмя годами старше Азы, он никогда не занимал в семье положения старшего брата.