Нет кармана у Бога
Шрифт:
Но возвращаюсь к девочкам моим. Гелке в этом году в школу, значит, пора ей съезжать из ахабинского дома, где провела без малого пять лет, и перебираться сюда, на Фрунзенскую, под отцовское крыло. Да и Никуське самой тоже давно пора определяться, думать об учёбе, и так все сроки прошли, всё, наверное, забыла, чего знала. Пять лет белку нашу на природе пасла, воспитывала, поднимала, личной жизнью жертвовала. От няньки отказалась, сказала, и речи быть не может, папа, какой ещё там чужой человек в доме! Да ни боже мой! У нас что, мало своих? Да я всю жизнь, можно сказать, об этом мечтала, чтобы воспитывать родное дитя. Зато посмотри, что теперь имеем с тобой?
Смотреть и правда было на что. Как и иметь. Скуластое, узкоглазое, тонкогубое, с гладко натянутой бархатистой кожей цвета спелого персика, от которой дневной свет отражается, оставляя на лице после себя сияющие круглые медальки, обворожительное
Однако нужно отметить, несмотря на удовольствие быть рядом с детьми, и некоторое неудобство в связи с обратным переездом в Москву части семейства, которое я всё же теперь должен был испытать. Что и произошло, собственно говоря.
Таким образом, я плавно подхожу к теме о бабах. Это я о женщинах, не похожих на Инку. Так уж получилось, что подруг, подобных моей покойной жене, в этой жизни больше пока не обнаруживалось. Совсем. По крайней мере, по сегодняшний день, по две тысячи третий включительно. Стало быть, приходилось довольствоваться малым. Порой — совсем небольшим. Но в любом случае было довольно комфортно в смысле сексуального быта. Это я исключительно о себе. Джаз, всем сердцем прикипев к Ахабино, жил в режиме — здесь и там примерно поровну. Нужно было — мотался в школу из школы через загород. Там его всегда ждали наши девки, такие разные, но обе родные и свои. А также чудом неувядающая пальма в септике и ненавистная Нельсон. В последнее время ещё и растениеводческая лаборатория в гардеробной комнате, которую он обычно держал под ключом. При этом Никуськино любопытство отсекалось самым резким образом. А маленькой Гелке было всё равно, у неё там по-любому игрушек не было. Так и жили.
А мне в итоге, без ущемления чьих-либо интересов, доставалось на неделе дня четыре абсолютного раздолья личного предпринимательства в области свободы нравов. Немало, согласитесь. Однако эти четыре приходилось ещё дополнительно делить на два и два. Первые два добавлял к творческим рабочим числам, к «критическим писательским дням» — это когда автору нужно работать, чтобы было чего кушать. Оставшейся парой распоряжался уже по усмотрению сигналов из центральной нервной системы.
Вас не удивляет столь методологический подход к жизненному функционированию психопата? Меня и самого немало удивлял, но лишь до той поры, пока не столкнулся с криминальной заметкой о том, что наиболее изощрённые злодеяния, совершаемые истинными маньяками и профессиональными безумцами, по тщательности продумывания и скрупулёзности подготовки не уступают самым знаменитым и удачно совершённым преступлениям века. Как и с моими героями, кстати говоря, внезапно подумалось мне тогда. Изощрёнка практически всегда доведена до абсолюта. Ошибки, как правило, исключены, разве что за редким исключением, в силу отдельной самонадеянной уверенности. Что несвойственно лично мне, как автору, — пока я всё ещё про героя. А это, согласитесь, всё же вещи разные.
Так, что ещё? Ещё — вот что. Два эти еженедельных дня тоже — как когда, правда, — делились на два отдельных по одному. Первый, любой из двух, как ни крути, непременно завершался семяизвергательной функцией, просто по зову здоровья пятидесятилетнего мужского организма. Собрат по оргазму, то есть, хотел сказать, сосестра, — стоп, и это неверно, — сородич! — всякий раз избирался для конкретно одноразовой встречи, без продолжения и романтического слюноотделения на будущее. Организовывалась добыча по-разному. Частенько — после непродолжительной творческой встречи в магазине или библиотеке. Книжку, как правило, просила подписать, так, чтобы непременно нашлось место вставить «С любовью…» и конкретным именем просившей. Сглатывая, следила напряжённым зрачком, как неспешно выделываю буквенную вязь, а я уже знал в это время, как всё с ней будет и чего. На какой минуте пребывания в гостях на Фрунзенской вдруг с вежливой многозначительной улыбкой попросит показать ей туалетную комнату.
Так, дальше… Затем просила тост. И я знал, что последует за просьбой, какие выстраданные чтением моих текстов слова. Ну конечно, именно они — за мой удивительный талант, которым я щедро делюсь с людьми.
Дальше — мой ход. Чувственный неспешный поцелуй в губы, и ты уже искренне не понимаешь, куда девать молниеносно ввёрнутый в твой рот мокрый тёткин язык. Или девкин. А между тем история может затянуться допоздна, а оставлять на ночь не люблю. Дышат как-то для меня неудобно. Иногда запах изо рта, желудочный какой-то, отвратный. Храпят, бывает. Некоторые, забыв, куда попали, помаленьку пускают газ, обычно негромко, но всё равно неприятно. Но это редко, не стану нагнетать, потому что обычно не кормлю: только выпиваем плюс конфеты и нашинкованный лимончик. И главное, утром ждут продолжения, потому что тайно предполагают, что в последний раз, помня, что даже наличие оргазма при отсутствии сатисфакции приводит к психологической фрустрации.
А как не предполагать? Раз посчастливилось отметиться в постели с гением, то и запомни на весь отпущенный остаток, нерпа глупая. Или тогда сама пиши похоже, чтобы соответствовать. И заводи себе собственных поклонников, понимаешь.
Имелись и другие варианты одноразовых предприятий, не впрямую связанные с творческим делом, и их было не меньше, чем первых. Всё же те, первые, если хорошо задуматься, обслуживали в основном не физические мои потребности, а несли больше функцию потакателей авторских амбиций. Это как витамин. Биоактивная добавка. Усилитель вкуса. Или, если угодно, рыбий жир: пить не слишком приятно, но следует жмуриться и принимать. Такого, как в нём, оптимального сочетания полезности и неприятия, при легковымываемом послевкусии, больше не сыщешь. Оттого и приходится употреблять.
Но вот зато другие, что случались чаще и отличались большим разнообразием методов и форм, преимущественно несли чисто физический дивиденд. Известное дело, женщина хочет многого от одного мужчины. Тот же, наоборот, хочет одного, но от многих женщин. С этой целью многие и брались, по-разному, чаще — отовсюду, где просто плохо лежали. Уводились с вечеринок, отбивались от быстрых случайных знакомых, угадывались по призывно вытянутой длани при голосовании на улице в поисках тачки, подтягивались по звонку захмелевшего ко времени приятеля, выискивались на забытых визитках, снимались в местах общего пользования и бытового обслуживания населения, включая похоронные и свадебные мероприятия. Также отвоёвывались на выставках и презентациях в ходе дискуссий о состоянии современного искусства и последующего отхода по маршруту туалет — обратно, оперативно переходя из одних рук в другие. И так далее.
Эти могли вовсе книжек не читать. Чаще — совсем никогда. Слыхать — слыхали, но тоже не все. А могли и знать. Однако, как правило, лишнего форсу это обстоятельство мне не добавляло. Ну, пишет чего-то там себе, умничает, да и пусть — по барабану. Волнительней исследовать, чего у него там по мужскому элементу, который, как известно, состоит из общего вида самого тела организма, количества лет организма, состоятельности организма в смысле скупости и обратно и месторасположения организма по удаленности от центра города. А заодно из умения охмелить уже непосредственно женский организм. И если все исходные, приправленные парой уместно вброшенных анекдотов сойдутся, можно ожидать удачной рыбалки. В этом случае есть вполне терпимые вариации оставления до утра, не столь поганые, как те, первые. Правда, наутро, обычно сразу после освежающего вчерашние воспоминания совокупительного соединения, оставленная особь вполне могла бестолково изречь, что, мол, знаешь, милый, я хотела бы узнать тебя поближе… Ну, смех, да? А сам говорю, что, мол, я-то не против, солнышко, но только не сейчас. Вот вернусь из творческой поездки, и тогда сразу, да?
А как иначе? Если мужчина никогда не лжёт женщине, значит, ему наплевать на её чувства. Не согласны?
Далее. Оплаченные. Я хочу сказать, купленные за деньги. Продажные профессионалки. Говорят, излишнее употребление алкоголя вызывает проституток. Так вот — вычеркните сразу. Ни-ког-да! Их, помню, Инка моя ещё всегда терпеть не могла. Говорила, не верит в жалостливые истории с ребёнком, которого нужно кормить. Или с умирающей от рака мамой в русско-молдавско-украинской глубинке, которой срочно требуется неподъёмно дорогостоящая операция. Или прочее всякое не менее лживое. Это я о простых, что стоят на уличных точках. А уж насчёт сложных совсем в негодование приходила. Ясное дело, говорила, ноги раздвигать куда как проще, чем тоскливым-то трудом зарабатывать. И на самом деле, если вдуматься, что за дела такие? Зуб — за зуб, око — за око, а задница и прочее из этого набора — за деньги? Да с какой это стати? Вот поэтому, в память об Инке, никогда в моём доме не будет профессиональной ноги продажной женщины. Повторюсь — ни-ко-гда! Стоп-стоп-стоп! Что такое? Опаньки! А вот и сюжет!