Нет худа без добра
Шрифт:
Теперь, спустя двадцать лет, она увидела, что милые незаметные деловые здания из кирпича, выстроенные в девятнадцатом веке, снесены – на смену им пришли элегантные магазины и невысокие офисы. Даже здание суда в неоклассическом стиле, сохранившееся до нынешних времен, было поделено на магазины. С его верхней веранды свисала герань, меж спаренных колонн виднелись вывески с надписями типа: "Магазин пластинок Мэда Плэттера", "Стежок вовремя" и "Последние новинки антиквариата".
На фасадах нескольких старых домов висели объявления "Свободных мест
Следуя по маршруту, отмеченному ею на карте, Нола свернула с Мэйн-стрит на Кулидж, потом повернула на первом перекрестке. Когда она поднималась на Фоксран-хилл с лужайками размером с поле для гольфа, затененными высокими деревьями, то подумала: "Как странно, что время практически не изменило облик этой местности, словно она была в свое время накрыта стеклянным колпаком". Изящные дома в стиле греческого возрождения с дорическими колоннами сияли в сумерках как белые стражи, автоматические поливальные установки осыпали сверкающими струями изумрудно-зеленые лужайки.
Нола заметила каменный дом, напоминавший крепость, с внушительной табличкой "Вход воспрещен", висевшей на въездных воротах между двумя чугунными скульптурами жокеев.
Единственная уступка девяностым годам, подумала Нола. В старые времена у жокеев были бы черные лица. Теперь они были выкрашены в белый цвет.
Дом Траскоттов был последним на левой стороне, на вершине холма. Это был действительно превосходный образчик архитектуры эпохи королевы Анны. Дом опоясывала крытая галерея, а окна башенки, крытой черепицей в виде рыбьей чешуи, сияли, как рубины, в лучах заходящего солнца. Он был именно таким, каким Нола его и запомнила.
Интересно, а какой он внутри?
В горле у нее стало так сухо, что проглоти Нола сейчас ложку пыли, она бы и не заметила этого. Поставив «блейзер» у обочины, Нола окунулась во влажную жару. Она тут же покрылась потом, и пока шла по извилистой дорожке к дому, ей казалось, что она плывет – не плывет, а скорее барахтается в мутном, усеянном листьями потоке. Кто-то тихо играл на фортепьяно – кажется, это был шопеновский этюд "фа-мажор".
Нола прошла по длинной галерее. Вечерние тени, окутывавшие ее, казалось, сладко пахли жимолостью, обвивавшей стойки перил. А вот и звонок – старинный, из белого фарфора.
Я – чужая здесь, подумала Нола. Нужно было позвонить из аэропорта, куда самолет прилетел с опозданием, и извиниться.
На галерее вспыхнул свет, и грузная чернокожая женщина в цветастом платье и в башмаках на толстой подошве появилась в дверях. Она взглянула на Нолу с подозрением, но тут неясное розоватое пятно возникло на волнистом стекле бокового окна, и беззаботный голос произнес:
– О, да это же Нола Эмори! А я уже отчаялась вас увидеть!
– Мой самолет задержался, – извинилась Нола. – Я очень опоздала?
– Конечно, нет. Входите. Я скажу
О, какая вежливость! Как будто она была дорогим гостем, любимым другом. Миссис Траскотт и выглядела как идеальная хозяйка дома в платье пастельных тонов с гофрированным воротничком. Ее волосы блестели словно начищенное фамильное серебро. На ногтях был лак цвета розового коралла. Ярко-синие глаза изучали Нолу внимательно, но не назойливо.
– Вино из одуванчиков? Неплохо бы попробовать, – сказала Нола, входя внутрь.
– Пойдемте в гостиную. Там чуть прохладнее. Боюсь, мой старый кондиционер находится при последнем издыхании. Но мне противна мысль о том, что кто-то явится сюда и начнет все разорять. Не правда ли, удивительно, как много может вынести человек, если это необходимо?
Корделия, шедшая впереди Нолы, щебетала, не обращаясь ни к кому персонально, словно была экскурсоводом в музее.
– Удивительно… – повторила вслед за ней Нола. Она огляделась вокруг – живописный мраморный камин с резьбой в виде розеток, позолоченное зеркало над ним, тяжелые лилово-розовые гардины, портреты маслом, изображавшие предков, «Стейнвей». Корделия тоже играет?
Нола опустилась на широкую оттоманку с ножками в виде звериных лап, с вытертой бархатной обивкой бутылочного цвета.
– Иногда представляешь, как будет выглядеть та или иная вещь, и, как правило, ошибаешься, – произнесла Нола, взглянув на люстру, мерцавшую наверху, как далекая галактика в объективе телескопа. – Но это… выглядит именно так, как я себе и представляла. – Она перевела взгляд на Корделию, которая сидела на валике просторного и эффективного дивана, скромно скрестив ноги. – Все изумительно.
– Я рада, что вы приехали. – Корделия говорила мягко, почти мечтательно, хотя продолжала смотреть на Нолу в упор, заставляя ту нервничать. – Библиотека… она получилась красивой – мы обе знали, что она будет такой.
Ноле стало тепло, как будто ее грело ласковое солнце, но тут она вспомнила, что для нее жизнь отца была почти всегда закрыта… а теперь ее собирались лишить и положенной по праву славы.
Это мой единственный выбор, напомнила она себе, и холод снова стал проникать в нее как горькая отрава. Я не могу упрекать в этом Корделию.
Она всегда была и будет незаконной дочерью своего отца. Проклятие, зачем она приехала сюда? Чего ждала? Уж точно не горячей дружбы, как у нее завязалась с Грейс. Может быть, в конечном итоге хотела лишь получить ответ на вопрос: почему, папа? Почему эта женщина, а не мама?
Мысли Нолы были прерваны появлением Нетты, несшей тяжелый чеканный серебряный поднос с двумя изящными ликерными стаканчиками – хрупкими, словно леденцы на палочке – и зеленой бутылкой без наклейки.
– Я сама налью, Нетта, – сказала ей Корделия. – Ты можешь идти – я позабочусь и об ужине. Положи себе на плечо хороший холодный компресс. Гейб говорит, это лучшее средство от болей в суставах. У него есть какой-то настой из трав, и он хочет, чтобы ты его попробовала. Он принесет его завтра.