Несущий свободу
Шрифт:
– Кто это сказал?
– Ну я. Пожалуетесь начальству? – вызывающе спросил лейтенант Сервини – неприятный длиннорукий тип.
Джон пожал плечами:
– А какой в этом смысл? Ваше начальство даже не решилось назначить опергруппу, трусливо спихнуло это дело на меня – дескать, разбирайтесь сами. Как будто убили не полицейского, а уличного дилера.
– Не очень-то Баррос от него и отличался, – сказали с задних рядов.
– Да имейте вы совесть! – не выдержал Альберто. – Так говорить о покойном! Ему скрутили шею, как цыпленку, завтра любой из нас может нарваться на такого же
– Заткнись, сержант, – оборвал его Сервини. – У тебя ни семьи, ни детей. Тебе легко лозунги зачитывать. А твой напарник завтра чемоданы соберет.
– Нет, это вы заткнитесь, лейтенант Сервини! – неожиданно резко произнес Джон. Злость захлестнула его. Наступила тишина, все уставились на него в удивлении. – Мне нужно всего два человека. Я никуда не уеду, пока не найду убийцу полицейского. Пускай вы все тут приросли к стульям – вы все равно копы, и вы не должны смотреть, как убивают ваших товарищей. Я знаю – капрал был тяжеловат на подъем. Знаю, вы о нем невысокого мнения. Но он был одним из вас. Что с вами такое случилось? Вас хлещут по морде, а вы подставляете вторую щеку! Насмотрелись религиозных программ? Прониклись смирением? Так сдайте револьверы, наденьте кресты на шею и идите в народ – проповедовать! Боши вот-вот отымеют вас по полной программе, а вы уже готовы! Один из них расхаживает по городу – по вашему городу! – как по собственной квартире, творит, что ему вздумается, а вы боитесь рот раскрыть! Да чем вы отличаетесь от шпаны на улицах?
– Вы это, полегче, лейтенант, – буркнул Лерман. – Тут не дети собрались.
Джон оперся кулаками о стол, нависая над аудиторией. Медленно и внятно произнес:
– У меня есть ДНК этого сукиного сына. Есть отличный фоторобот. Есть показания свидетелей. Ему никуда не деться – я его достану. Если припрет, попрошу помощи у военных. Кто из вас пойдет со мной?
Полицейские сидели, сложив руки, и угрюмо сопели: все ждали, когда этот бесноватый выдохнется и отпустит их по домам. Никто не поднимал глаз.
Джон был разочарован – все впустую, ему до них не достучаться.
– Все ясно, – сказал он. – Альберто, хоть на тебя-то я могу рассчитывать?
– Конечно, сэр. Могли бы и не спрашивать, – обиделся Гомес. – Мы же напарники.
Неожиданно один из детективов поднял руку:
– А что вы там про бошей говорили, лейтенант?
– Про бошей? Потерпевший часто общался с бошами по роду своей деятельности. Он однозначно утверждал: у нападавшего характерный северный акцент. Это ольденбуржец, хотя и не белый.
– Тогда я пойду. Записывайте меня, лейтенант.
Джон удивленно посмотрел на говорившего. Это был Кубриа, парень, недавно переведенный из провинции, малоразговорчивый большеголовый здоровяк; обычно он работал на подхвате, про него никто ничего не знал. Поговаривали, что он крепко закладывает за воротник.
– Да ты сбрендил, парень, – хмыкнули из рядов.
– Это вы сбрендили, – огрызнулся детектив. – Боши разбомбили деревню, где я родился. Все мои погибли. Сгорели заживо. Даже угольков не осталось. Вы тут можете сидеть и задницу для них раздвигать. А я хоть одного, да прижучу. Пристрелю выродка.
– Спасибо, сержант. Больше желающих нет? – спросил Джон.
– Зачем вам это дерьмо, сэр? – Лерман чуть склонил голову, ожидая ответа. Темные его глаза были прищурены, круглое лицо лоснилось от пота.
– Я же сказал – ищу убийцу полицейского. У меня на родине это дело чести.
– У вас на родине, лейтенант, обдолбавшиеся торчки не палят в толпу ради прикола и не обвязывают себя динамитом, становясь в очередь за супом, – заметили из зала.
– Верно. Ну и что? Он убил полицейского. Одного из нас.
Лерман поскреб щетину на подбородке. Сказал, словно извиняясь:
– Совсем запаршивел. А, черт с вами. Записывайте. Только отпустите домой на пару часов – я грязный, как крыса.
– Патологоанатом тебя спиртом оботрет, – поддели его. Шутку, однако, никто не поддержал.
Поднялось несколько неуверенных рук. Детективы стеснялись смотреть на товарищей, словно не вызывались добровольцами, а признавались в людоедстве.
– На бошей я тоже пойду.
– И я.
– Записывай меня, лейтенант.
Джон едва не сел мимо стула. Ошарашенно смотрел на этих непонятных людей и понимал, что лекции по психологии, что он слушал когда-то, – пустой набор звуков.
– Черт, парни, – только и смог он сказать. – А я-то думал, вы тут все в домохозяек выродились.
Мимо проходили расходящиеся по своим делам полицейские; они смотрели на него – кто презрительно, кто с сочувствием. Многие просто отводили глаза, будто уличенные в воровстве.
– Да ладно вам, лейтенант. Хватит уже молоть про патриотизм, – буркнул Кубриа. – Вы только дайте мне из него кишки выпустить. Суд его оправдает, это я вам как дважды два говорю. Загоним сучонка в угол и пришьем.
Оставшиеся закивали соглашаясь.
– Я этого не слышал, детектив, – предупредил Джон.
19
Ему казалось, будто все смотрят ему вслед. Он убеждал себя: это нервы. Ты впервые в этом районе, этот дом тебе незнаком, по дороге тебе не встретился ни один полицейский, этим людям нет до тебя никакого дела – у них своих хлопот выше головы. Однако неприятное чувство не проходило.
Конспиративная квартира оказалась большой комнатой в цокольном этаже. Вокруг жили не до конца опустившиеся люди, некоторые умудрялись где-то работать, у многих были семьи, через тонкие стены доносились скороговорки спортивных комментаторов и признания в любви из сериала. В коридоре пахло сгоревшим растительным маслом и теплой сыростью.
Хенрик вымыл руки и нанес на ладони свежую порцию пластика, изменяющего отпечатки пальцев. Пошарив в холодильнике, среди бутылок с питьевой водой отыскал завалявшийся кусок черствого хлеба и початый тюбик с дешевым майонезом. Он сделал пару примитивных, неприятного вида бутербродов и заставил себя съесть их, старательно пережевывая – ему была необходима энергия.
Сквозь сочное причмокивание поцелуев и шипение масла на сковородах до него донеслось: «Прерываем трансляцию для срочного сообщения…»