Несущие кони
Шрифт:
Иинума до сих пор страдал от давнего противоречия между своими политическими убеждениями и пылкими чувствами, которые есть источник веры. Дело в том, что чувство преданности, которое он носил в себе с юношеских лет, чувство пылкое, наполненное когда-то гневом и презрением, обрушивающееся водопадом или извергающееся вулканом, эта безраздельная, слепая преданность была отдана им Киёаки. Точнее, сияющей красоте Киёаки. Его преданность граничила с изменой, постоянно таила обиду, но это чувство нельзя было определить другим словом.
Иинума определял это как преданность. Пусть так. Однако его чувство было наполнено
Иинума, объясняя что-либо своим ученикам, любил употреблять выражение «милость императорской любви». Он вкладывал в эти слова такие чувства, которые заставляли сверкать глаза слушателей, вызывали дрожь в теле, и было ясно, что источник этих чувств в его юношеском опыте. А где еще он мог их приобрести?
Иинума не был, что называется, аналитиком, поэтому мог забыть источник своих чувств, возникших так давно, но он пронес их огонь сквозь время, зажигал по собственному усмотрению, и тогда его самого охватывал этот давний огонь, теперь он не так быстро загорался и пьянел от него, как в юности, но будь Иинума более самокритичен, то наверняка бы заметил, что теперь лишь имитирует страстность. Понял бы, что он, который жил когда-то миром классической поэзии, теперь живет в поэзии подражания и без конца пытается приспособить виденные им прежде луну, снег, цветы к изменившимся с годами пейзажам. Иинума, что называется, сам того не сознавая, пользовался выражением, в котором для него присутствовало два значения.
Если бы кто-то вдруг усомнился в том, что он почитает императора, он бы просто зарубил того человека, но на это чувство как раз имя принца Тоина бросало холодную, напоминающую о стекающем со стеклянной крыши дожде тень.
— Кто поведет тебя к принцу Тонну? — Иинума довольно спокойно заговорил о другом. Юноша молчал.
— Так кто же? Почему ты мне не говоришь?
— Я не могу сказать.
— Как это не можешь?
Юноша упорно хранил молчание. Иинума рассердился. Его слова «Не ходи к принцу!» — родительский приказ. Объяснять причину он вовсе не обязан. Но то, что Исао не хочет сообщить имени своего знакомого, это, считай, бунт против отца.
На самом деле Иинума как отец вполне мог бы доступно объяснить сыну причину, по которой он сам избегал принца. Он мог сказать: «Этот человек был причиной смерти молодого господина, которому я служил, поэтому тебе не следует с ним встречаться». Но стыд раскаленным докрасна камнем стоял в горле и не давал Иинуме сказать это.
То, что Исао выступил против отца, да еще так далеко при этом зашел, было большой редкостью. Обычно он вел себя как почтительный и скромный сын. Иинума впервые почувствовал в сыне нечто, с чем придется считаться, и сокрушался по поводу собственного бессилия: он, который потерпел неудачу в воспитании Киёаки, теперь, через столько лет, не знал, что делать с воспитанием сына, бывшего полной противоположностью Киёаки.
…А в саду, за окнами комнаты, где сидели друг против друга отец и сын, разливалась после внезапного ливня вечерняя заря, лужи отражали
На столе в обложке из парчи, расшитой ржаво-красными и темно-зелеными нитками, лежала «История „Союза возмездия"». Исао спокойно протянул к книге руку, поднялся. Он собирался молча выйти с ней из комнаты.
Отец схватил книгу первым. И тоже встал.
Отец и сын мгновение смотрели в глаза друг другу. Исао видел во взгляде отца малодушие, отцу недоставало мужества. Однако в его глазах билась ярость, она, казалось, с грохотом копыт взметнулась из глубины души.
— Так ты отказываешься говорить?!
Иинума бросил «Историю „Союза возмездия”» во двор. Разорвалась светившаяся оранжевым цветом гладь лужи. Предназначенная в подарок книга упала в грязную воду. Увидев, как погружается в грязь его святыня, Исао почувствовал прилив гнева, будто перед глазами внезапно рухнула стена. Он непроизвольно сжал кулаки. Отец задрожал от ярости и сильно ударил сына по щеке.
Вошла мать. Минэ физически ощутила напряжение в фигурах мужчин, стоявших в комнате. Мгновение она смотрела на них: у ударившего сына Иинумы подол кимоно задрался, у сына одежда была в порядке. Взглянула во двор, освещенный вечерним солнцем. Сейчас Минэ вспомнила, как сильно был возбужден муж, когда он чуть ее не убил.
Минэ, буквально скользнув по полу, вклинилась между мужем и сыном и закричала:
— Исао, что же это такое! Сейчас же извинись перед отцом. Как можно так смотреть на отца! Быстро проси прощения!
— А ты посмотри на это! — Исао, не притрагиваясь к покрасневшей щеке, опустившись на колено, потянул мать за рукав и заставил ее посмотреть во двор. Над головой Минэ слышала частое, как у собаки, дыхание мужа. По сравнению с освещенным двором в доме было совсем темно, и ей показалось, что этот мрак, наверху, полон невероятными существами, на которых страшно смотреть. Минэ, будто во сне, вспомнилась библиотека в усадьбе маркиза.
И словно в бреду, повторяя тихим голосом: «Быстро извинись. Быстро!», она медленно открыла глаза — реальность приняла форму наполовину утонувшей в луже парчи с красным и зеленым узором. Минэ была поражена. Блестящая под солнцем, залитая грязной водой парча — Минэ восприняла это как собственное наказание. Она даже не сразу вспомнила, что там была за книга.
Принц сообщил, что ждет их в воскресенье вечером, и лейтенант Хори вместе с Исао отправился в его дворец в Сибе. Семью принца Тонна одно за другим посещали несчастья — скончался не отличавшийся с рождения крепким здоровьем старший брат, а потом друг за другом покинули этот мир отец и мать; его высочество принц Харунорио, обладавший крепким здоровьем, теперь был единственным представителем той семьи. Во время его отсутствия, связанного с несением службы, дома оставались жена и дети — сын и дочь; жена, происходившая из знатной семьи, была спокойной, скромной женщиной, поэтому обычно во дворце стояла глубокая тишина.