Нервы
Шрифт:
— Богиня весны! — услышала она за собою, вздрогнула и, не оглядываясь, продолжала своё дело.
Андрей Николаевич подошёл ближе и взял обеими руками талию молодой женщины.
— Я вас люблю… — шептал он, — вы можете не обращать на меня никакого внимания, но вы не можете запретить мне любить вас! Не можете запретить себе ответить на мою любовь, если не теперь, не сегодня, не этот сезон, не знаю где, когда, но вы будете моею! Вы сами придёте и сами скажете мне: «Люблю!!!» Я буду ждать…
Анна Алексеевна опустила руки, повернула к нему лицо, и муж её, Василий Сергеевич,
— Я не был у вас с той блаженной ночи, когда вы взошли на террасу, где я мечтал.
Хотунцов едва удержал крик: «Так вот она — разгадка потухшей сигары и необъяснимых слёз!»
— Скажите же мне хоть слово! Дайте услышать хоть звук вашего голоса! Ведь, я не искал вас тогда, я звал вас только всей душою, не вас, Анну Алексеевну, такую далёкую, так малознакомую мне, а вас, женщину моей мечты… И вы пришли. Ведь, вы пришли нечаянно, не зная, что найдёте меня на террасе, значит судьба вела вас ко мне… Но скажите, умоляю вас, скажите, есть ли у вас хоть жалость ко мне? Полюбите ли вы меня когда-нибудь?
И Хотунцов видел, как жена его положила свои обе тонкие, беленькие ручки на плечи Загорского. Он слышал те странные, металлические нотки, которые иногда улавливал он в её голосе (всегда в разговоре с другими).
— Может быть, я и полюблю вас, но не тогда, когда вы насильно будете вырывать мою ласку как в ту ночь на террасе. Меня глубоко оскорбил ваш поцелуй… глубоко… и ничего подобного я не перенесу от вас. Вы волнуете меня, вы разбудили моё сердце…
— Аня! Аня, божество моё! — Андрей Николаевич хотел схватить молодую женщину в объятия, но маленькие ручки крепко впились в его плечи; он только качнулся, но остался на месте.
— О! Я сильная! — тихо засмеялась Ася. — Если вам удалось неожиданно на тёмной террасе поцеловать меня, это не значит, чтобы я позволила вам повторять это, когда вздумаете. Я, может быть, полюблю вас, может быть, и буду целовать, но… надо, чтоб я этого захотела сама…
— Это не будет никогда! — прошептал Василий Сергеевич и так громко отшвырнул стоявший на дороге стул, что с террасы послышался вопрос, в котором теперь обострившийся слух Хотунцова уловил тревогу.
— Кто там? — Mariette c'est vous? [3]
3
Мариэтт, это вы? — фр.
— Это я, Ася! — Хотунцов подавил своё волнение, и ответ звучал совершенно весело. — Вошёл и наткнулся на стул. Женя у тебя?
— Нет, я Женю отослала на plage [4] . Иди сюда, у меня гость!
Хотунцов вошёл на террасу и пожал руку Андрею Николаевичу.
— Что вы так редко у нас бываете? Пропали с самого дня бала. Ведь, вы были кажется перед тем сильно больны?
— Да, благодарю вас, но я теперь вполне поправился.
— Это меня радует и за вас, и
4
пляж — фр.
— За меня?
Хотунцов сел, закурил сигару и предложил Загорскому.
— Курите… На воздухе жена позволяет. Конечно, за тебя: иностранцев ты не особенно любишь, а русских здесь, право, мало таких, с которыми ты могла бы весело провести время.
— Да разве я скучаю? — Анна Алексеевна была удивлена непривычной любезностью мужа, а гость, сбитый с толку, смущённо улыбнулся.
— Не скучаешь, но я бываю так занят своею перепиской да и вообще такой плохой кавалер, что иногда ты должна на меня сердиться… В то же время я ревнив…
— Ты ревнив? — в этом восклицании была полная искренность…
— Вот, Андрей Николаевич, как жёны знают своих мужей! Она удивилась, что у меня вырвалось это слово, а между тем, я, к сожалению, страшно ревнив, ревнив скверно, потому что я не в состоянии был бы мучить жену, не в состоянии разыгрывать кровавых драм, но себя замучил бы и уж, конечно, скорей наложил бы на себя руки, нежели согласился потерять счастье, которым живу! — он засмеялся. — Что вы оба так на меня смотрите? У каждого бывают глупые минуты откровенности, вот на меня нашла такая… Хорошая сигара, Андрей Николаевич?
— Прекрасная! Вы выписываете?
— Всегда как и вино. Я, ведь, ужасно постоянен во всём, а в покупном — та же бандероль, та же фирма, а каждый ящик, каждая бутылка — другие… О чём же мы говорили? Ах, да, что я рад, если вы будете в свободные часы кататься верхом, на лодке или гулять с моею женою. Вам я верю… Вы кажется опять удивлены? Ведь, я сказал же, что ревнив, но видите ли жена моя как жена Цезаря для меня стоит вне всяких подозрений; я не позволяю себе даже мысленно применить к ней мерку верности каждой женщины. Ну, а мужчин я делю на разные категории…
— К какой же из них вы причисляете меня?
— К самой высшей: у вас есть мать, которую вы любите, так?
— Я её обожаю!
— Я это знал. У вас есть сёстры-девушки, и вы убили бы каждого, кто набросил бы тень на их чистоту.
— Убил бы…
— Ну, вот видите. Вы были больны и, как я слышал, при смерти, это должно было непременно поднять вашу нравственность; такая близость к тому свету очищает людей. Вы умны, образованы, вы чутки, а такой человек высоко держит свою честь: по крайней мере должен… — Василий Сергеевич посмотрел на свою сигару. — Потухла, вот, что значит быть красноречивым! Этакая хорошая сигара и пропала.
Он бросил её через перила на траву, вынул перочинный ножик и медленно занялся другою.
— Право, вы наговорили мне столько нового, так странно осветили передо мною мою собственную нравственную фигуру, что я не знаю, — что и отвечать вам!.. — Загорский старался говорить, смеясь, но в словах его было больше смущения и тревоги, чем смеха.
— Я никогда не слыхала, чтобы ты так говорил, никогда! Ушам своим не верю, что это ты!
Анна Алексеевна, забыв всю свою условную грацию, глядела просто и ясно в глаза мужа.