Нерушимые узы
Шрифт:
Под ногами — грубые деревянные доски с торчащими гвоздями, словно платформу сколотили наспех из того, что попалось под руку. Здания вокруг больше похожи на домики из старинной деревни, чем на современную архитектуру, к которой я привык: соломенные крыши, стены из грубо обтёсанного камня. Словно в мгновение ока меня отбросило на сотни лет назад.
В каком-то смысле так и есть.
Я не знаю, где я и какое сейчас время, но, оглянувшись, вижу рядом брата.
Это единственное, что остаётся неизменным, что бы ни происходило.
Он, конечно, не похож на Нокса. Черты лица совсем
Ради того, чтобы он обрёл счастье и покой.
Всё это я чувствую и для себя — чтобы мы все прошли через этот адский опыт, в котором, как выяснилось, мы застряли: и там, в Убежище, и здесь, в этом воспоминании.
Ликующие крики вокруг — первый намёк на то, что этому не суждено случиться.
Опускаю взгляд на свои руки — они скованы железными цепями перед собой. Кожа вплоть до локтей почернела — так бывает, когда я призываю тени, — но самих теней нигде не видно. Я не исчерпал силу своего Дара: я всё ещё её ощущаю, но внутри меня что-то блокирует доступ к ней. Хотя я чувствую, как тени бьются под кожей — рвутся наружу, чтобы пожирать, убивать и защищать, чтобы остановить происходящее.
Оглядываюсь по сторонам, но моей Привязанной здесь нет. Только я и Корвус стоим на платформе посреди примитивной деревни, лицом к толпе одарённых и неодарённых, которые смотрят на нас так, будто мы — чудовища.
Мне это не в новинку. Я всю жизнь ношу имя Дрейвен и наследие, которое с ним связано, но страх в глазах этих людей настолько очевиден, а ненависть столь всепоглощающа, что нет сомнений в том, зачем мы здесь.
На платформу к нам поднимается мужчина и обращается к толпе громовым голосом. Я не узнаю слов — он говорит на древнем, давно мёртвом языке, — но я всё равно понимаю, о чём речь.
Он приговаривает нас к смерти за преступления наших теней.
Я чувствую возмущение моих Уз из-за этого, но в то же время он смирился с судьбой. Он не хочет сопротивляться. Не хочет искать способ выжить здесь. Он просто хочет, чтобы всё это уже закончилось.
Окидывая взглядом крыши маленьких домов, я замечаю кровь, покрывающую камни за толпой. С тяжёлым предчувствием я следую за кровавым следом — вниз, пока не нахожу огромное чешуйчатое тело дракона.
Если бы огромного количества крови на улицах было недостаточно, чтобы убедить меня в его смерти, то копье, пронзившее тело животного прямо в грудь и разворотившее его внутренности, стало бы явным подтверждением.
Я не могу отвести от него взгляд.
Чем дольше я смотрю, тем ужаснее становится картина. Одно крыло частично отрезано, другое изодрано в клочья — видно, куда вонзились стрелы, пробившие тонкую перепонку. Пасть широко раскрыта, и я вижу, что некоторые зубы уже вырваны — наверняка на сувениры.
Глаза закатились, а кровь, вытекшая из глазниц, чёрная — словно сама пустота пролилась на его щёки.
Мы сильны в этих формах, но без Группы Привязанных и силы Вечной, текущей через всех нас, мы не всесильны.
Если
Мы не охотимся на них так, как они охотятся на нас. Мы ищем наших Связанных и друг друга — чтобы жить в этом мире без гнетущего одиночества, с которым сталкиваемся, когда перерождаемся в одиночку. Я не знаю, что случилось с другими богами, что теперь их волнует только разрушение. Какие искажённые и тёмные события должны были произойти в их циклах перерождения, чтобы их заботили лишь кровь, смерть и разрушение? Однако такова реальность, с которой мы сталкиваемся, пока Группа Привязанных не будет собрана.
Мы не обретём покоя, пока Вечная не соберёт рядом с собой всех пятерых принадлежащих ей богов. Мы будем проживать это пустое и мучительное существование снова и снова до конца времён — если не сделаем этого.
Наконец я снова опускаю взгляд на свои руки и замечаю, что в центре одной из ладоней лежит локон волос, перевязанный лентой. Они белые — того же неестественного оттенка, что и волосы Олеандр из-за её Дара и той силы, что требуется ей для Разрыва Души. Без слов с моими Узами я понимаю: эта версия её, из этого времени, уже мертва.
Мои Узы не станут сопротивляться, потому что не хочет существовать без неё.
Мёртвые, пустые глаза Корвуса рядом со мной говорят ровно то же самое.
Может, мне и больно осознавать, что его смерть неизбежна, но я не пожелал бы ни ему, ни себе ещё одного дня на этой земле без неё.
Без неё мы — ничто.
ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ.
Оли
Я просыпаюсь после мучительного погружения моих Уз в воспоминания — и обнаруживаю, что сижу за столом в одиночестве.
Прорицатель стоит у окна в трёх шагах от меня и смотрит на небольшую долину Убежища. Он не моргает и не двигается, и я с минуту пристально разглядываю его — просто чтобы убедиться, что он ещё дышит. Не хотелось бы, чтобы он вдруг забыл, что тело Грифона, знаете ли, нуждается в кислороде, и решил перестать дышать.
Норт и Нокс перешёптываются над кучей бумаг, разложенных на барной стойке; перед Нортом стоит стакан виски, а вот для Нокса, что удивительно, ничего нет. Атласа и Гейба нигде не видно.
Секунду я проверяю, полностью ли снова контролирую своё тело, прежде чем встать.
Прорицатель тут же следует за мной.
Норт наблюдает за этим с хмурым видом, но Нокс просто отходит от их беседы и идёт за нами по коридору к моей спальне — словно я магнит, без вопросов притягивающий их всех за собой. Я слышу, как Норт собирает бумаги, а затем раздаются шаги — он тоже идёт за нами.
В моей постели уже спит Гейб: он тихонько похрапывает, лёжа на животе, подложив руку под голову, — на нём только боксёры. Атлас — в моей душевой, вода течёт, дверь приоткрыта.
У него до сих пор единственная комната без собственной ванной, но когда Гейб попытался извиниться за то, что так долго налаживал ему сантехнику, Атлас лишь пожал плечами и заметил, что ему приятнее каждую ночь спать в моей комнате и пользоваться моей душевой, чем возвращаться в свою «запасную спальню», как он её называет.