Неру
Шрифт:
Беседа длилась долго. Министр рассказывал Неру о положении в Испании, не утаивая трудностей, стоящих перед республиканским правительством. «В военном плане ситуация складывается не в нашу пользу, — сухо произнес X.Альварес дель Вайо и, сняв очки в тяжелой роговой оправе, поднял на Джавахарлала покрасневшие от усталости глаза. — Говорят, вы были на передовой?» Неру утвердительно кивнул. «Правительство довольно своей армией, — продолжал министр, — но у нас мало опытных штабистов. Многие наши неудачи, если оставить в стороне явное превосходство противника в авиации, артиллерии, в боеприпасах, объясняются неопытностью республиканских генералов в проведении боевых операций широкого масштаба. В ряде случаев мы сталкиваемся с саботажем со стороны некоторых профессиональных военных, обещавших служить нам верой и правдой». Министр покачал головой и горько усмехнулся.
Неру согласился со словами министра и, в свою очередь, рассказал о последних событиях в Индии. В знак симпатии индийцев к борьбе республиканцев против фашизма он вручил X.Альваресу дель Вайо конгрессистский флаг. В душе он решил при первой возможности заняться организацией доставки продовольствия и медикаментов в Испанию.
Перед самым отъездом Неру из Барселоны произошла еще одна встреча. И у себя на родине, и здесь Джавахарлал много слышал о первой испанской женщине-коммунистке, простой судомойке, ставшей признанным вождем революционного народа, — Долорес Ибаррури. Друзья любовно, враги с ненавистью называли ее «Пасионария» («Пламенная»), Неру передавали пылкие слова Пасионарии, облетевшие всю страну и с гордостью повторяемые республиканцами: «Никто никогда не мог до конца победить народ, который борется за свободу. Можно превратить Испанию в груду развалин, но нельзя превратить испанцев в рабов...»
Долорес Ибаррури «была не совсем здорова, — рассказывал Неру, — и мы пришли к ней в ее маленькую комнату. Мы пробыли у нее час или около того и объяснялись с ней с помощью переводчика. Меня поразило ее какое-то особенное жизнелюбие, и довольно скоро я понял, что передо мной — одна из самых замечательных женщин, которых мне приходилось когда-либо видеть. Она родилась в шахтерской семье в Стране басков. Далеко еще не старая, мать нескольких взрослых детей, она выглядела по-домашнему. Ее лицо, приятное и открытое, было лицом счастливой женщины, на котором легко читалась улыбка, но за этой улыбкой скрывалась бесконечная печаль о своем классе, о своем народе. Оно казалось спокойным, но за спокойствием таилась тревога. Когда она начинала говорить, с ее губ одно за другим слетали слова, полные страсти, лицо освещалось внутренним огнем и ее прекрасные глаза загорались, сверкали, завораживали вас. Я слушал ее в этой тесной комнатушке, разбирая только часть из того, что она говорила по-испански, но наслаждался музыкой ее языка, а по постоянно менявшемуся выражению ее лица улавливал глубокий смысл произносимых ею слов. Тогда-то я понял, в чем причина ее необычайно сильного влияния на массы. Если она смогла произвести столь сильное впечатление на меня, человека, которого было не так легко чем-то поразить, то интересно, какое же воздействие она должна оказывать на массовую аудиторию соотечественников?»
Франкисты войдут в Барселону только в последних числах января 1939 года, а через два месяца падет столица Испанской Республики — Мадрид, и Неру воспримет поражение республиканцев как большое личное горе. В течение всей своей жизни, чрезвычайно насыщенной событиями и людьми, он будет в мыслях часто возвращаться к тем пяти дням, проведенным им в Испании: «Там, среди нищеты, руин и нависшей над всеми опасностью, я испытывал такое душевное равновесие, как ни в одной другой стране Европы. Там был свет, там все было пронизано духом отваги и решимости и сознанием, что борьба ведется во имя достойной цели».
23 июня 1938 года Неру прибыл в Лондон.
Во время своей последней поездки в Англию Джавахарлал всячески уклонялся от встреч с представителями британского правительства, но на этот раз он не собирался отказываться от контактов с ними, разумеется, только в том случае, если инициатива исходила бы с их стороны. В том, что надвигающийся политический кризис приобретает глобальный характер и охватит все крупные державы мира, Неру не сомневался, и его беспокоил вопрос: какое же место в грядущих событиях уготовано Индии англичанами? Так от кого же,
Неру и Линлитгоу беседовали долго, обстоятельно и, судя по записям Джавахарлала, достаточно откровенно: обсуждали вопросы, связанные с последними событиями в Европе, говорили о наиболее острых внутренних проблемах Индии, о состоянии британско-индийских отношений.
— Не согласятся ли индийцы на статус британского доминиона? — вдруг спросил Линлитгоу.
Чуть помедлив, Неру ответил, что Индия не станет политически независимым государством до тех пор, пока она не добьется полной экономической самостоятельности и не получит права определять структуру своей экономики без оглядки на лондонский Сити.
— Статус доминиона предполагает известную экономическую самостоятельность, — продолжал Неру, — но сомнительно, чтобы так было в случае с Индией, которая столь долгое время находится в кабале у Великобритании. Если нам действительно предложат статус доминиона, то наша реакция будет зависеть от многих обстоятельств. Нас такое решение вряд ли устроит, во всяком случае, спор между Индией и Англией на этом не закончится: слишком глубоко укоренилось в индийском народе стремление к независимости. Кто знает, быть может, при определенных обстоятельствах Конгрессу придется согласиться со статусом доминиона для Индии, но и тогда мы будем рассматривать это как первый шаг, который даст нам возможность укрепить свои позиции. В конце концов мы добьемся основной цели. Желание индийцев идти всегда вперед неистребимо, и пока оно не будет удовлетворено, психологическое ощущение конфликта между Индией и Англией не исчезнет.
Линлитгоу слушал Неру, устремив на него холодный, тяжелый взгляд.
— Независимость Индии мы мыслим не в плане изоляции страны от остального мира, — говорил Джавахарлал, — и не собираемся ограничивать себя рамками узкого национализма. Мы готовы поддерживать тесные связи и с Англией, но лишь в том случае, конечно, если наши отношения будут свободными и равноправными. Если британское правительство не возражает против таких отношений, ему следует признать право индийского народа самому решать свою судьбу. Созыв Учредительного собрания, облеченного доверием индийцев, которое примет новую конституцию Индии, — вот единственный демократический путь... Как патриот Индии, я могу думать только о росте могущества моей страны. Именно в этом я вижу залог нашего прогресса и свободы. Но как человек, который искренне заинтересован в прочном мире на земле и в международном сотрудничестве, а в частности, и в установлении дружественных отношений между Индией и Англией именно сейчас, в дни, когда над нами нависла угроза новой мировой войны, я призываю британское правительство тщательно продумать и взвесить все спорные вопросы между нашими странами и сделать правильный и справедливый в отношении Индии шаг.
От внимания Джавахарлала не ускользнуло, что вице-король Индии испытывал некоторое замешательство. По всей видимости, Линлитгоу ждал от него несколько иного ответа на свой вопрос. Наконец он медленно изрек:
— Если даже я и соглашусь с вами в том, что Закон об управлении Индией должен быть отменен и что должно быть созвано Учредительное собрание, то мне ничего не останется делать, кроме как подать в отставку и возглавить крошечную группку моих соотечественников, солидарных с вами. — Лорд Линлитгоу изобразил на лице некоторое подобие улыбки, словно пытаясь показать, насколько невероятна такая ситуация. — Но я при всем желании не смогу заставить британское правительство согласиться с вами.
Неру встал, сухо поблагодарил за беседу и направился к выходу. Уже в дверях он услышал обращенные к нему слова вице-короля, который патетически воскликнул: «Нас разделяет широкая пропасть...»
В истинности последних слов лорда Линлитгоу Неру убеждался, встречаясь с другими членами английского кабинета. «Нынешнее правительство Англии, — приходит он к выводу, — удивительно реакционно и самонадеянно, к тому же не отличается особым умом».
Но отнюдь не все англичане слепо следуют за своим правительством. В стране нарастает недовольство внутренней и внешней политикой Чемберлена. С критикой в адрес премьер-министра выступает даже вчерашний сторонник «невмешательства» Уинстон Черчилль, начавший понимать, что усиление агрессивной мощи фашизма опасно не только для социализма и демократии, злейшим врагом которых Черчилль всегда был, но и для Великобритании.