Непряха

Готовцева Наталья

– Заместо сгубленного есаула Ваньки близ себя держать буду. Не зазря крутился подле меня.

Не в пример обычного атаман говорил много, пережитое и хмель вытягивали наружу его сокровенное.

– Ивану что? Он помазанник Божий, – Кудеяр воздел перст, указывая вверх. – А мне, кого свет знает токмо как доброго лихого атамана, остается удаль да сила? Не-е, брат, врешь! И мне власть доступна, – сверкая налитыми кровью очами, сжал кисть в огромный кулак –

сатана, да и только.

Опрокинул чарку, привлек Фрола к самому лицу и заговорщицки зашептал:

– Государю одно надобно – толпу держать, чтоб уверовала и во веки веков в его Божьем предназначении сомневаться не смела! А мне небесного покровительства не надобно, – меж густых бровей легли тяжелые складки, и он едковато продолжил. – Я нужных людишек скупаю. Их алчностью, ненасытными страстями, гадкой натурой червяков ползучих движим я к возвышению. И разумей себе: он пользует свет, а я тьму, а устремление у нас едино – власть!

Удатный слушал откровения Тихонкова и думал о своем: что взлетел, что еще на ступень ближе стал к свершению своей мечты. Добился, стал-таки незаменимым, да и сверх того вышло. Возблагодарил за это Фрол Удатный и Бога, и черта. О том, что Кудеяр – якобы сын царя Василия, то бишь старший брат царя Ивана и звать его Юрием, он услыхал еще на Москве, когда зазря опосля убийства родителя обивал пороги по приказам. В ту пору дядька поселил Фрола у своего сродственника, где сам после проводин Фрола на Донец остался исправлять должность конюха. И был у того сродственника знакомец – служивый вестовой при дворе: «Я у Самого! У Великого князя всея Руси вестовой!» Вот он во хмелю как-то и проболтался. Божился, когда отмахивались: брешешь, мол, а он только пуще распалялся, сам-де гонял тудысь-сюдысь с посланиями то от атамана, то от Ивана, а порой приходилось и на память передавать, не всякий раз бумаге доверяли. Бахвалился, что во какое важное положение он имеет: «На Егорку полагайся без оглядки, я што, я кремень!»

Породу людскую дядька хорошо знал: это он, подзуживая вестового, ловко все и выведал. А Фрол слушал да кумекал, а докумекали уже вместе с дядькой: будет Москва кормить, не приняла так, так мы окольным путем подойдем, токмо немного послужить-выслужиться, так даже ладнее. Ожидания от той попойки были совсем противоположные – думали, через знакомца этого найдут, кому надо поклониться и заполучить хоть какую службу, а оно вон как повернуло. Дядька рад-радехонек, верил – он ведь самолично воспитал Фрола – смышленый барчук не упустит удачу.

И вот ноне Фрол Удатный сызнова, пущай только

при дворе да отдельными людьми, но ведь величается именем-отчеством, Фролом Алексеевичем, хоть и состоит всего-то гонцом. Оно ведь лестно: чьим да меж кем! А нынче повезет ярлык, не бумагу, а означает это, что сугубо важное дело появилось у атамана, что только лицом к лицу обговорить требуется. По пути на топи, благо никто не мешался, с разговорами да расспросами не лез, есаул мозговал, выстраивал свою партию. Успел-таки скрытно ночью через доверенного дядьку упредить, старый знает толк, плохого не насоветует. Братская встреча сулит большое дело, надобно и Фролу сообразить свою выгоду. Тут вспомнился тятька, как малым с ним в Венецианском государстве на площади действо забавное в масках видал. Там скоморохи, по-ихнему комедианты, изображали господ да слуг и все с сундуком носились [8] . Опосля родитель со вздохом заметил, как бы про себя: «Вот и я то тут, то там. Всем угодить должно: и низовым, московитам, и своим, новгородским». Смысл сказанного Фрол только теперь уразумел: и я ныне в таком положении – слуга двух господ.

8

Скорее всего, имеется в виду одна из версий комедии Людовика Ариосто «Комедия о сундуке».

Настал в судьбе момент решающий – избрать одного. И как это обстряпать – непростая задачка, чтоб выгорело дело, ведь все на это поставлено. А кого из господ избрать, Фрол с дядькой уже давно постановили. Все или ничего. Идя на свои ухищрения, Фрол завсегда памятовал, что с вестовым через недолгое время после их разговора случилось. Сказывали, что в пытошной изначально из кремня-Егорки высекли искры слез, опосля отрезали ухи и язык. Доболтался горемычный. Глава Разбойного приказа, отдавая распоряжение палачу, философски рассуждал, задаст вопрос и сам себе же отвечает: «Глухому што? А то, што ему беспокойства меньше – тайного не услыхать. А энто впоследствии, што? Да, верно соображаешь – выболтать кому ни попади и нечего будя. Выходит, што и язык ни к чему? Ай и ладно, ни к чему – о чем ведать-то встречным-поперечным? – и, обращаясь к уже бывшему вестовому, завершил. – Был бы ты, Егорка, грамоте обучен, в живых не оставили бы, а так живи, нешто. Образчиком тем, кто язык за зубами удержать не дюж, да для острастки, чтоб неповадно было имя государя полоскать да попусту брехать».

Конец ознакомительного фрагмента.