Непрощенные
Шрифт:
– Осторожно, Слав, меня же не отбирают! – напряженно прошептала я.
– Конечно, куда ты денешься!
Через какие-то минуты мы уже снова были в кровати, и я металась между ним и стеной, отворачиваясь одними частями тела и подставляя другие, и чувствовала внутри себя такое счастье, что давало возможность взлететь между спящими под дождем весенним домами. Он искусал мне все губы, нежности не было, но была власть. Господи, и откуда она бралась в нем? Почему у одних есть, а у других нет?
Не он, просто одно его присутствие прижимало к кровати. А дождь
О Господи, – думала я, – ну разве нормальные девочки так одеваются? Я глядела в зеркало, и то, что я в нем видела, вызывало лишь жалость и презрение – разодранные коленки, растрепанные волосы, черная Славкина майка и засосы на шее. Гордо торчали вверх лишь искусанные соски.
По выходным наша крымская компания выезжала с палатками в Подмосковье. Чаще всего на Истру. Палатки ставили на холме, среди высокого светлого леса, пели, много и под гитару, на неровной, но уже вытоптанной полянке натягивали сетку, играли в волейбол.
Заезжали на машинах, тех, кто не мог по грязи проехать, всем скопом вытаскивали. Потом разгружали багажники и начинался настоящий лесной пир. В один из таких выездов мы, еще не успело стемнеть, украли из-под стола недопитую коробку вина и заныкались в палатку.
А дальше – как всегда. Пьяные поцелуи, желание убежать, прогулки по буеракам, болота, речка, звезды. Или дождь, но похуй. Все для того, чтобы потом найти свободную палатку и там… А там был Серый. Наш общий друг, жаждущий общения. Мы влазим, отряхиваемся от репья и иголок, в конце концов скидываем одежду – и в спальник. А Серого – за вином, конечно. И, вся в радости мужского тела, я погружаюсь в море ночи. Серый возвращается слишком быстро, приходится пить вино и слушать Славкины тупые шуточки.
И все-таки, он был героем, этот Морозов. Изучал физику, как зурбаганец, целился в Курчатовский институт. Славка какой-то силой, словно чудовищный магнит, притягивал не только девок, но и гопников, причем не по одному, а стаями. Вечно ходил раскрашенный. Однажды, когда я уже училась в МАИ, а он посещал курсы при Курчатнике, мы (и не забываем его друга, как же без него) встретились на Щуке, чтобы погулять в Строгино. Через три минуты нас уже атаковали. Димке разбили очки, но мы бежали так быстро, что нас не смогли догнать даже четыре здоровых, еще не слишком пьяных и поэтому злых амбала. И бежали, между прочим, аж до самого Маевника – путь неблизкий.
Как настоящий олдскульный физик-лирик, Славка любил барда Щербакова и, почти не фальшивя, а главное, не забывая слов, пел:
Я все раны залатаю
И оставлю, пролетая,
Я дарю вам, золотая,
Восемнадцатый февраль.
Мне все грезилось, что когда-то, почти скоро, через каких-то пару лет, настанет мой восемнадцатый февраль, и
Эй, подруга, выходи послушать рок,
Я специально для тебя магнитолу приволок!
Ну а коль не выйдешь ты, то учти, ядрена медь,
На весь хутор под гитару песни матом буду петь!
Возле дома твоего…
Но это все было уже потом, после еще одного Крыма, когда я бросала курить, а Славка пел, дразня, «Пачку сигарет», где мы бегали по Эски-Кермену, вспоминали казаки-разбойники и пытки угольками (где каждая из нас, набросившихся и связавших его, хотела поставить на его теле свое клеймо), где все остальное осталось за кадром.
Это было уже после счастливейшего байдарочного похода по реке Угре, спонтанно несущей воды по Смоленской и Калужской областям. В то лето, после первого курса, я не поехала в горы. То ли из-за себя, то ли из-за своего молодого человека, не похожего на меня, спокойного парня-художника. Но вырваться хотелось, и когда друзья позвали меня в байдарочный поход на недельку, я согласилась. Купила кеды, взяла у Андрюхи шикарные штаны Protest и кучу маек (все майки у нас, кажется, были на двоих) и села со всеми в деревянно-солнечный вагон до Калуги.
Мы плыли потихоньку, не напрягаясь, лагеря ставили недалеко от ларьков. Пока одни занимались костром и палатками, другие отправлялись за пивом. И только один простой момент застрял у меня в памяти. По словам Шуберта, женщина, как хорошая пьеса, должна заканчиваться четко. По мне, так мужчина – тоже. Кристально, ясно и чисто.
Вот мы идем по пыльной сельской дороге. Желтое августовское солнце клонится к закату, в рюкзаках булькает пиво. С нами еще человек пять – братья-близнецы, Юлька и Сонечка с отцом. Сонечка – худая, загорелая, за лето совсем стала походить на подростка. Справа – частокол из молодых чистеньких берез, слева извивается темно-синяя речка. Проходим мимо старой жестяной звезды за голубым забором. Таких памятников много по израненной Смоленщине.
Димка красив – азиатские глаза, четкие беличьи брови, стройные плечи, темные джинсы на тугом армейском ремешке со звездой, клетчатая ковбойка, светло-русые, густые, чуть лохматые, на пробор волосы.
А по ночам мы любили фотографировать звезды. Нет, никто никого не убивал. Мы просто валялись в траве и смотрели вверх. А река дымилась туманом, рождала маленькие приведения, и вместе с ними, чисто за компанию, мы тоже становились нематериальными. Мы убежали вдвоем, как мне и хотелось, и шастали по пояс в мокрой траве, и непонятно было, что дороже, он или эта мокрая трава, но они не могли существовать друг без друга, и в конце концов он повалил меня в траву, а как же иначе… И трава, эта настоящая осока на пересохшем грунте была такой жесткой, и мы валялись в ней, и напрасно.