Неприятные тексты
Шрифт:
Глеб. Помню. Спросил я тогда, о чем эта песня. Спросил у отца твоего, Петр: если в этой песне все другие песни собраны, то о чем тогда в ней поется? А он не ответил. Сказал только: пока пою я ее, молодость ваша не уйдет и не пройдет. Вот так сказал твой отец. Пока пою ее, костер вечно гореть будет. Помнишь, Игнат?
Игнат. Помню. А еще помню, что мы тогда не поняли его и посмеялись. Не поняли отца твоего, Петр. Ты этого не помнишь, а я был там и помню. Помню,
Иван. Помню. Спросил ты: зачем нам чтобы костер вечно горел? Так и спросил у отца твоего, Петр.
Игнат. А ты, Глеб, за него ответил: костер горит – значит, что-то говорит. И все посмеялись. Помнишь, Глеб?
Глеб. Помню. Все смеялись. А отец твой, Петр, с грустью посмотрел на нас. Я там был и помню, поэтому говорю. С грустью посмотрел на нас и еще раз повторил: пока я пою, костер вечно гореть будет.
Борис. Помню это. А еще, Петр, с тех пор, как отец твой песню свою впервые спел – человеком веселым перестал быть. Грустным стал человеком. Улыбка только странная появлялась, когда гитару брал и пел песню эту – «подожги-ка свой дом, подожги-ка свой дом». Я там был и помню. Помнишь, Иван?
Иван. Помню. И еще, Петр, помню, что с тех пор как будто молодость из отца твоего ушла. Ушла и прошла. Стареть он быстро начал. Двадцать три года – а уже старенький как будто. Огонь только на время в глазах появлялся, когда песню эту пел. «Подожги-ка свой дом, подожги-ка свой дом». Помнишь, Глеб?
Глеб. Помню. С того момента как будто молодость из него уходить начала. Помню.
Иван. Морщин нет, тело молодое, сильное – а сам стареньким стал. Двадцать три года – и вдруг старенький. Не знаю, как это объяснить. Помнишь, Игнат, помнишь, Борис?
Игнат. Помню, все мы помним.
Иван. А ты, Петр, не помнишь – не видел ты, как отца твоего вдруг молодость покидать стала. Двадцать три года – и вдруг стареньким стал. Не знаю, как это объяснить. Глеб, Иван, помните?
Глеб. Я там был и помню. А помнишь, Борис, в тот день, когда он песню эту впервые спел – девушка среди нас появилась красивая. Мы все веселые были тогда, резвые, молодые. Все хотели быть с ней. Как ни веселили ее, как ни старались, ни резвились – никем из нас она не заинтересовалась. Помнишь, Борис? Развеселить никак не могли ее.
Борис. Помню. Я там был и помню. Никто, Петр, мать твою развеселить не мог. А как отца твоего, Петр, она увидела – грустного, невеселого, – так сразу улыбка на лице ее появилась. Улыбка странная. Ты, Петр, этого не помнишь, но ты-то, Игнат, помнишь?
Игнат.
Иван. А ты, Глеб, еще тогда сказал: теперь она мне еще больше нравится. Улыбка у нее появилась – и он в ответ ей улыбнулся. Отец твой улыбнулся матери твоей, Петр. Тогда еще не матери, конечно. И увидели мы – помните? – что одинаковые улыбки у них. У нее и у него. Как одна. Странные улыбки. Подошла она к нему молча. Села рядом. Так они и просидели день, ночь и день. Слова друг другу не сказали. Помнишь, Глеб?
Глеб. Я там был и помню. Помню, Игнат. Так и просидели они день, ночь и день. Родители твои, Петр. Только песня иногда звучала. Подожги-ка свой дом, подожги-ка свой дом. А она подпевала, мать твоя: подожги-ка свой дом, подожги-ка свой дом. И снова молчали долго. Ты, Петр, этого помнить не можешь.
Борис. Да, Петр, не можешь ты этого помнить. Не было тебя тогда еще.
Иван. Петр этого помнить не может, а я помню, шутил над ними: что сидите, что грустите, что молчите, как старенькие? Старенькие – так и называл их. А отец твой, Петр, в ответ на это гитару в руки брал и петь начинал сразу. Подожги-ка свой дом, подожги-ка свой дом. А мать твоя, Петр, просто смотрела молча, взгляд еще у нее такой остекленевший был – помнишь, Глеб?
Игнат. Помню. Помню, как вообще говорить с нами перестали. Оба. Обидно было. Столько лет, Петр, дружили с отцом твоим, в походы ходили, сколько веселья и дорог пройденных вместе было. А тут – совсем говорить перестал он с нами, отец твой. И она перестала, мать твоя, говорить с нами. Но в походы ходить не переставали. Ходили вместе со всеми, только молча. Помнишь, Борис?
Борис. Помню. А ты, Петр, этого помнить не можешь. Не было тебя тогда еще. Только в ту ночь, помню, в ту ночь сказал отец твой впервые за долгое время. Сказал: молодость с вами навсегда, друзья, останется, не уйдет и не пройдет. Помнишь, Глеб, помнишь, Иван?
Глеб. И я помню. Я там был и помню. Сказал, Петр, отец твой: молодость с вами навсегда останется, не уйдет и не пройдет. Ты, Петр, не помнишь, а я помню, что сказал он тогда: молодость с вами навсегда останется, не уйдет и не пройдет. И еще он добавил: слишком вы молоды, друзья, слишком с вами весело. Получается, это последние слова его были.
Иван. Получается, да. Я там был и помню. Помнишь, Борис? Последние это его слова были. Петр этого помнить не может, а я скажу, что ночь тогда была особенная. Тихая ночь. Ветра совсем не было. Ни шороха в лесу. Тишина. Помнишь, Иван, помнишь, Глеб? Тихая ночь. Помнишь?
Конец ознакомительного фрагмента.