Непристойный танец
Шрифт:
«Вот так сюрприз! – в смятении подумал Сабинин. – Неужели он владеет русским? Настолько, что знает даже довольно старые романсы, модные в офицерской среде? Если так, он меня определенно подловил…»
– Простите? – поднял он брови с невозмутимым видом. – Что вы сказали?
– О, пустяки, – безмятежно ответил Мюллер. – Это русская пословица, читал где-то… – Он смотрел на Сабинина с легкой насмешкой, испытующе. – Впрочем, болгарский, насколько я знаю, довольно близок к русскому? Странно, что вы не поняли…
– Ну, близость языков – понятие относительное, – сказал Сабинин,
– О да, – охотно подхватил Мюллер. – И даже более того: немцы в Германии сами порою друг друга не понимают, баварец не всегда и договорится с саксонцем, а уж ужасное наречие мекленбуржцев…
Он держался совершенно непринужденно, его ничуть не заботило, что беседа приняла какой-то странный характер, – словно и не было у него другой задачи, кроме как рассуждать со случайным болгарином о языковых тонкостях. Что за игру ведет этот лощеный тип и какие цели преследует?
– Мне, право, нелегко… – сказал Сабинин. – Я понимаю, что в учреждениях, подобных здешнему, решающее слово всегда остается за хозяином, и тем не менее… Видите ли, у меня вскорости должна состояться встреча с дамой…
– О, право же, господин Трайков, это я должен извиниться за то, что столь беззастенчиво занимаю ваше время! – воскликнул комиссар Мюллер с тем же наивным видом. – У меня нет причин вас далее задерживать, императорско-королевская полиция не имеет к вам никаких претензий… – Он поднялся первым. – Вы так и проживаете в пансионате «У принцессы Елизаветы?» Что ж, исключительно респектабельное заведение, как нельзя более подходящее для человека вашего положения… Вас проводить, или вы сами найдете дорогу?
– Сам, – сказал Сабинин.
– Что ж, не смею отнимать ваше драгоценное время… Честь имею!
Вахмистр, сидевший за деревянной стойкой, разгораживавшей приемную пополам, мельком покосился на него и вновь уткнулся в какие-то свои бумаги. Сабинин направился к двери, отметив краем глаза, что человек в штатском, доселе опиравшийся на стойку рядом с вахмистром, двинулся следом, – совершенно открыто, ничуть не таясь. «Чересчур глупо для полицейского агента в штатском», – подумал Сабинин, с превеликим облегчением захлопывая за собой дверь комиссариата и вдыхая пресловутый воздух свободы.
– Простите, можно вас на два слова?
Это тот, в штатском. Остановившись, Сабинин окинул его неприязненным взглядом – чем, похоже, нимало не смутил. Лет тридцати, одет довольно прилично, и немецким владеет неплохо, правда, несколько суетлив, сразу бросается в глаза…
– Да? – кратко сказал Сабинин.
– Тысяча извинений, господин Трайков… Мы не могли бы поговорить?
– На предмет? – ледяным тоном произнес Сабинин.
– Предмет разговора может оказаться обоюдовыгодным…
– Не люблю загадок, – сказал Сабинин. – Особенно когда мне их подсовывают на улице незнакомые люди. Откуда вы меня знаете?
– Положение обязывает, – с нервным смешком признался незнакомец. – Позвольте представиться? Карл
Какое-то время Сабинин размышлял: а не послать ли этого щелкопера ко всем чертям? Но, подумав, кивнул:
– Ладно, пойдемте. Только имейте в виду, что ру… что болгарин может выпить немало, в особенности когда по счету платит собутыльник…
– Придется смириться с неизбежным, – торопливо заверил собеседник.
Пройдя квартала полтора, они спустились по крутой лесенке в тихий уютный погребок, состоявший из двух зальчиков с крутыми сводчатыми потолками. В первом сидели всего двое, судя по гомону и яростной жестикуляции, – заключавшие какую-то сделку торговые агенты. Во втором и вовсе не оказалось никого.
– Здесь неплохое мозельское, – сообщил Вадецкий. – Хотите?
– Я же вам обрисовал национальные обычаи болгар, – усмехнулся Сабинин. – Почему бы и не мозельское?
Едва кельнер отошел, репортер нагнулся к нему:
– Господин Трайков, давайте не будем терять время на дипломатию. Мне бы хотелось узнать у вас кое-какие детали сегодняшнего… инцидента. Я имею в виду убийство в кафе «Купол». Говорят, вы живете в том же пансионате, что и стрелявшая…
– Любопытно, – сказал Сабинин с усмешкой. – А что же еще говорят?
– Ну, вы же понимаете, журналист обязан знать всех и вся, – сказал заметно волновавшийся Вадецкий. – Говорят еще, что вы все там – русские революционеры, анархисты…
– Очень мило, – сказал Сабинин без особой досады. – Так-таки все и говорят? Какая непосредственность… – И он, в свою очередь, нагнулся к собеседнику. – А вам не приходило в голову, милейший, что лезть с расспросами к господам анархистам – не самое безопасное занятие? Чреватое, мягко говоря, житейскими сложностями? – Он демонстративно сунул руку под пиджак и подержал ее там какое-то время. – А?
– Но послушайте, это даже и не по правилам! Есть же некие правила! – воскликнул репортер скорее обиженно, чем испуганно. – Журналистов трогать не положено, как нельзя стрелять на поле боя в санитаров и прочих некомбатантов… Вы думаете, что я впервые общаюсь с революционером, с анархистом, с русским? Обычно ваши коллеги, не важно – русские или из других стран, как раз весьма охотно общаются с прессой… Простите за цинизм, но неужели вам не нужна реклама? Весь прошлый опыт меня убеждает, что анархисты любят прессу…
«В этом он, пожалуй, прав, – подумал Сабинин. – Существует такая тенденция…»
– Ну, вообще-то… – сказал он уклончиво. – А что вы, собственно, от меня хотите?
– Я же говорил: детали сегодняшнего…
– Дорогой Карл, – проникновенно сказал Сабинин. – Сегодняшний случай принадлежит скорее к категории прискорбных недоразумений, ни к чему его излишне раздувать…
– Я и не собираюсь… раздувать. Всего лишь несколько живых подробностей, способных расцветить материал… Если я окажусь единственным, кому удастся написать с какими-то подробностями…