Непримиримость
Шрифт:
Когда Герасимов получил данные перлюстрации писем высших сановников империи после овации, устроенной Столыпину в Государственной Думе когда он явственно увидел всю меру завистливой ревности, а то и ненависти к преуспевающему премьеру среди дряхлевших бессильных но вхожих к государю сановников, увенчанных звездами и крестами полковник долго и многотрудно думал как ему следует поступать дальше.
Он остановился на том что необходим его, Герасимова визит к государю он должен быть представлен монарху — единственный в империи руководитель охраны, расстраивающий все козни бомбистов. Сделать это
И Герасимов задумал постадийный план: сначала он готовит поднадзорное покушение на Столыпина, а затем когда акт сорвется и тот отблагодарит его визитом к царю начинает спектакль цареубиения. Обезвреживает и этих злодеев! Становится героем державы должность первого товарища министра и генеральские погоны обеспечены. Затем — если визиты к царю будут продолжаться — санкционирует Азефу убийство Столыпина. Никто кроме него Герасимова, в кресло министра не сядет, нет достойных кандидатов: Трепов помер фон дер Лауниц гниет в могиле, а Дубасов так запуган что из дома не показывается.
С этим-то Александр Васильевич и поехал к Столыпину.
Тот однако каждый свой день продумывал загодя намечая удары отступления возможные коалиции чередования взлетов и спадов в чем-чем, а в остром уме Петру Аркадьевичу не отказать — самородок слов нет. Гучков глава «оппозиции его величества», прав называя его «русским витязем»…
Поэтому разговор Герасимова и Столыпина состоявшийся в тот достопамятный день представляет значительный интерес для каждого кто вознамерится понять ситуацию той поры царившую в империи.
Поначалу Герасимов в своей неторопливой, вальяжной манере рассказал последние новости, ознакомил премьера с содержанием перехваченного письма одного из лидеров левых кадетов доктора Шингарева, бесстрашно зачитав строки весьма горестные, если не сказать оскорбительные для Петра Аркадьевича.
Столыпин слушал Герасимова с видимым напряжением даже чуть откинулся словно норовил удержаться в седле норовистого коня, волнение его выдавали пальцы нервически вертевшие тоненький перламутровый карандашик, глаза он закрыл, чтобы собеседник не мог их видеть они у него слишком выразительные нельзя премьеру иметь такие глаза или уж очки б носил и то скрывают состояние а так — все понятно каждому, кто может в них близко заглянуть.
— Так вот, — заключил Герасимов, — к величайшему моему сожалению я обязан констатировать Петр Аркадьевич, что подобных писем примерно двенадцать. И пишут это люди не простые, а те вокруг которых формируется общественное мнение. И оно доходит до Царского Села.
— Не сгущаете краски?
— Отнюдь.
— Откуда пришли информации о Царском Селе?
— Из Царского Села же.
— Ну и что намерены предложить? Впрочем, — Столыпин, усмехнувшись, вздохнул — быть может, и вы изменили обо мне свое мнение? У нас на это быстры…
— Мне хочется быть еще ближе к вам, Петр Аркадьевич, чтобы служить вам бронею против ударов в спину…
— Я долго раздумывал над тем, как мне провести через сферы производство
Герасимов, наконец, выдохнул (все это время сдерживал дыхание будто нырял в море, силясь разглядеть желтые водоросли на камнях симеизского пляжа). Снова угадал! Эх, Станиславский, Станиславский, тебе ли тягаться с нашими спектаклями!"
— Я еще не помог вам. Петр Аркадьевич. Я только вознамерился помочь.
— Каким образом? — горестно спросил Столыпин. — Мы же тонем, Александр Васильевич, медленно тонем в трясине, нас засасывающей. Все эти хитрые еврейские штучки… Коварная задумка погубить Россию…
Герасимов чуть поморщился.
— При чем здесь евреи, Петр Аркадьевич? Слава богу, что они пока еще есть у нас, — понятно на кого сваливать собственные провалы… И помогать я вам намерен именно с помощью еврея…
— Этого еще не хватало!
— Именно так, Петр Аркадьевич, именно так… Азеф, — а он, как вы догадываетесь, не туркестанец там какой или финн, — поможет мне организовать на вас покушение… Оно будет подконтрольным с самого начала… А когда я это покушение провалю, вы доложите обо мне государю и объясните, что я и есть именно тот человек, который единственно и может, — под вашим, понятно, началом, — навсегда гарантировать безопасность и его самого, и его августейшей семьи…
Столыпин резко поднялся, походил по кабинету, остановился возле Герасимова и тихо, с пронзительной жалостью, произнес:
— Какой это ужас — власть, Александр Васильевич… Она приучает человека к неверию даже в тех, кому, кажется, нельзя не верить… Я проведу вас в товарищи министра, оттуда всего один прыжок до министерского кресла, — свято место пусто не бывает, вот вы и…
Герасимов похолодел от страха, ибо Столыпин повторил его мысль: на размышление были доли секунды, принял решение единственно правильное: поднялся, сухо кивнул
— Прошение о моей отставке я хотел бы написать здесь же, в этом кабинете. Ваше Высокопревосходительство.
По лицу Столыпина скользнула удовлетворенная улыбка.
— Сядьте. Александр Васильевич, — по-прежнему тая скорбную улыбку, сказал Столыпин. — Полно вам. Уж и пошутить нельзя. Объясните, что нам даст организация покушения такого рода?
— Многое, — играя затаенную обиду не сразу, а словно бы через силу ответил Герасимов. — Оно даст то, что именно Азеф возглавит дело и, таким образом, получит неограниченную власть над всей боевой организацией эсеров. Это — первое. Я поставлю такую слежку за боевиками, что половина из них сляжет с психическим расстройством и они сами потребуют отменить террор, как невозможный. Это — второе. Я, наконец, разорю их казну подготовкой этого акта. А ведь эсеры без денег ничего из себя не представляют — аристократы революции, господа. Это конец бомбистам. Раз и навсегда.