Непогребенный
Шрифт:
Я усмехнулся, но не без тени тревоги:
– Ты уверен? Я слышал, школьное начальство могут принудить к тому, чтобы оно уволило часть персонала.
– Вот как? А ты считаешь, для меня предел мечтаний провести остаток жизни в этом треклятом городишке? Да я сплю и вижу, как бы быстрее отсюда убраться.
– Но, Остин, без жалованья тебе не прожить.
– Деньги не стоят того, чтобы о них беспокоиться.
Меня поразили его слова. Правда, он и студентом-старшекурсником проявлял ту же беззаботность, характерную скорее для отпрысков богатых семейств. А ведь отец Остина
– Ты хочешь сказать, у тебя сейчас есть деньги? Остин улыбнулся.
– У меня за душой ни гроша.– Хорошо знакомым мне жестом, беспомощным и самоироничным, он откинул назад голову и развел руками, указывая на комнату с изношенным ковром и шаткой мебелью.– Моих заработков едва-едва хватает на жизнь, и скопить я ничего не сумел. Если бы злоба и происки, в которых здесь нет недостатка, привели к тому, что меня бы уволили без предупреждения, тогда мне действительно пришлось бы туго. Но едва ли до этого дойдет.
– Эпплтон что-нибудь имеет против тебя?
Остин вздрогнул:
– Эпплтон? А он тут при чем?
– Он ведь директор или, как ты сказал, ректор, так ведь?
– Школы певчих! – воскликнул Остин.– Соборной школы певчих!
– Разве это не часть школы Куртенэ?
– Разумеется, нет. Это два совершенно разных заведения. У нас – ректор.
– Я думал, школа певчих – просто отделение средней школы.
– Ничего подобного. Школа певчих подчиняется непосредственно настоятелю и капитулу.
– А школа Куртенэ – нет?
Он передернул плечами:
– Что за мысль! Под бдительным оком каноников, этих узколобых старых баб, академические успехи школы певчих оставляют желать много лучшего. Да как ты мог подумать, что я имею какое-то отношение!..
– Прости. Я представления не имел, что эти две школы так разительно отличны.
– В школе Куртенэ учащихся в десять раз больше, чем в школе певчих, где готовят прежде всего хористов. Их привратницкая нашей Куртенэ и в подметки не годится. Привратницкой мы издавна зовем школу певчих, и это пренебрежительное прозвище, потому что две школы всегда враждовали между собой.
– А мальчишки, наверное, дерутся.
– Да уж. Но, к несчастью, раз школы не ладят, то и контакты между преподавателями не поощряются. А у меня как раз завелся добрый приятель из школы певчих – отличный парень, я хочу вас познакомить, – и эта дружба не дает покоя обитателям нашего маленького гадюшника.
– Я бы не поверил, если б не знал так хорошо Кембриджский колледж.
– Где ты почерпнул эту историю?
Растерявшись, я не решился признаться, что подслушивал в баре чужой разговор. Не прибегая к прямой лжи, я ответил:
– Помнишь, я вчера вечером разговаривал со стариком церковнослужителем и он упомянул школу? Он сказал, что о ней пойдет речь на завтрашнем заседании капитула.
– Ну да, есть один вопрос, касающийся школы певчих, из-за которого у каноников болят головы. Но Куртенэ тут ни при чем. Я тебя неправильно
Он произнес это сердитым голосом и резко отвернулся, из чего я заключил, что очень его раздражаю. После долгой паузы я спросил:
– Стоит ли мне задерживаться? Может, я тебе мешаю? Он приблизился и похлопал меня по руке:
– Нет-нет. Не уезжай. Мне очень важно, чтобы ты остался. Этим ты мне поможешь.
Меня глубоко тронули его слова. Он продолжал:
– Побудь еще хоть несколько дней.
– В субботу мне непременно нужно ехать.
– Суббота? Отлично.
– В субботу днем я должен быть у племянницы, поэтому никак не могу остаться дольше.
– Пусть будет суббота. Этого достаточно. Боюсь, я был не очень-то гостеприимным хозяином. Постараюсь исправиться.– Остин поднялся и вновь наполнил мой стакан. Затем он, по старой своей привычке, уселся в кресло боком и сползал в нем все ниже, так что дальше я наблюдал его физиономию в обрамлении ног.
В последовавшей уютной тишине я размышлял над его странными словами «суббота – этого достаточно», пока не услышал вопрос:
– Как прошло посещение библиотеки? Нашел то, что искал?
Я усмехнулся:
– Бог мой, Остин, это не так просто, как тебе кажется. Но доктор Локард мне очень помог.
– Да уж, личность отменная.
– Вполне приятный человек, – произнес я осторожно.
– Не сомневаюсь. Пока ты представляешь для него интерес, тем или иным способом можешь содействовать его карьере, он будет самым что ни на есть приятным человеком. Не обаятельным – обаяния в нем нет. Обаяние – вещь в его глазах сомнительная, ниже его достоинства.
– Со мной он держался очень мило. Мы разговаривали об убийстве настоятеля Фрита.
– Волнующая тема.
– Очень увлекательная. В Кембридже, перед самым отъездом, я нашел письмо, датированное тысяча шестьсот шестьдесят третьим годом; оно проливает на это убийство новый свет, и я надеюсь набрать материал для публикации в «Трудах английского исторического общества». Эта статья должна наделать много шуму.
– Тогда поторопись, а то Локард тебя обскачет и присвоит всю славу себе.
– Не думаю, Остин. У него публикаций раз-два и обчелся, но все они очень высокого качества. Насколько я понимаю, он внес весьма значительный вклад в научное изучение раннего периода кельтской культуры, раскрыв ошибки дилетантов, на долю которых приходится большая часть вышедших до сих пор трудов. Едва ли такой человек унизится до кражи и плагиата.
– Если он пустился осваивать в науке новую область, то Руководила им не любовь к истории, а амбициозность. Он не ученый, а политик; в твоем успехе он не заинтересован, не надейся.
– Напротив, он из кожи вон лез, чтобы мне посодействовать; предоставил в мое распоряжение одного из своих молодых помощников – правда, тот, как ни печально это говорить, не хватает с неба звезд.
Остин взглянул на меня с внезапным интересом:
– Ты ведь не имеешь в виду этого чудака Куитрегарда? Он – первая кумушка в Турчестере, не верь ни одному его слову.