Непарад
Шрифт:
– Это вы к чему? - Насторожился пан Ярослав.
– Да к тому, что вот этот аппарат - если его конструкцию перенести с бумаги в, так сказать, самолёт, - слово 'самолёт' я произнёс по-русски, - будет лететь как тот самый сундук с бегемотом внутри. То есть низенько и - в землю!
Спокойно! - Я примиряющим жестом остановил намеревающегося вскочить хозяина. - Вы недослушали, пан Желиковский. Я хочу сказать, однако, что если в подобную машину внести некоторые изменения, она будет способна продержаться в воздухе некоторое время даже с теми отвратительными по качеству моторами, которые способна выпускать современная промышленность. Вот смотрите... - Вынув из внутреннего кармана кохиноровский карандаш,
Минут двадцать спустя Бася чуть ли не силой отобрала у нас исчёрканную обоину и раздражённо-язвительно потребовала: 'бардзо проше панов инжынерОв в едалню'. А может быть, прошло и больше времени? Не знаю, не обратил внимания: всегда интересно поговорить с умным человеком. И желательно, чтобы собеседник не оказался собственным отражением в зеркале.
За столом беседа плавно перетекла с проблем авиастроения на, в прямом смысле, более приземлённые темы.
– Мне весьма приятно, вернувшись на родную польскую землю, познакомиться со столь достойными людьми. Представьте: я даже и не знал, очутившись в вашем прекрасном городе, что здесь живут мои родственники! К сожалению, так сложилось, что родители не часто рассказывали о семейной генеалогии. И вдвойне приятно, что мы оказались близки не только по крови, но и идейно, стремясь посеять и прорастить необходимые в наш век зёрна технического прогресса. Даже прекрасная пани Барбара, как оказалось, увлечена столь необычным для сегодняшних женщин искусством фотографии!
'Да, времена встроенных в гаджеты многопиксельных камер и повального увлечения селфингом пока что не наступили и встретить девушку с тяжёлым ящиком фотоаппарата в 1905 году сложнее, чем стадо мамонтов на Красной площади у Мавзолея. Впрочем, мамонты вымерли, и Мавзолея там тоже пока что нет'.
– Пан Станислав... Пан Трошицинский - тут же поправилась Бася, бросив быстрый взгляд на кузена - вы снова шутите. Какой же из меня мастер фотографии? Я не понимаю даже женщин, которые пытаются писать картины, подобно пани Макдональд или Башкирцевой. Это всё у них от греха гордыни, который ведёт их несчастные души прямиком в объятия Люцифера, прости меня Господь! Всё гораздо проще: я выбирала фотографические принадлежности в качестве подарка моему любимому дядюшке.
– Да, и это будет весьма приятный и полезный дар. - Вступил в беседу пан Желиковский. - Отец большой любитель дарить друзьям их портреты и запечатлевать прекрасную природу окрестностей нашего Орла. Увы, таланта живописца ему не дано при рождении, но фотокамера и пластины в достаточной мере заменяют батюшке мольберт и холст.
– Ваш отец живёт в Орле? - В моём представлении в начале двадцатого века семьи проживали более компактно: дети не стремились непременно максимально отдалиться от родителей и представители сразу нескольких поколений жили под одной крышей весьма немалым числом.
– Разумеется, пан Трошицинский. Так же, как и я. Отец родился и всю жизнь прожил в этом городе, лишь на непродолжительное время уезжая для получения приличествующего шляхтичу образования. К сожалению, здоровье не позволило ему встать на путь воинской славы, но и на статском поприще он достиг заметных высот. Отчего вас это удивляет?
– Мне казалось, коллега, что вы живёте все вместе, и вдруг - поляки почти под Москвой? Необычно.
– Что же в этом необычного? У нас в Орле немало польских семейств. Почти все - потомки административно высланных после Повстання, однако есть и приехавшие позже по разным причинам. Все, смею уверить, люди весьма образованные. Скажу без ложной скромности, - продолжил Желиковский, наблюдая, как молодая хозяйка наполняет бокалы распространяющим аромат калины домашним вином, - мы, поляки, привнесли
– Полностью согласен! Ещё сто лет пройдёт, а в России всё равно будут читать стихи великого Мицкевича, погружаться в музыку Францишека Шопена и печатать в красочных альбомах репродукции нашего Яна Матейко. Так выпьем же за наш талантливый народ и за славу былой и грядущей Польши!
Мой тост был с молодым энтузиазмом поддержан и через несколько секунд терпкое калиновое вино передало губам свой вкус.
Вечер проходил в атмосфере приятной непринуждённости.
Андрей
Камера, куда меня засунули, находилась тут же, в здании полицейского управления (или участка? Как-то не поинтересовался у местных полицаев, как их контора называется по-умному). Пришлось всего лишь, не выходя с полуподвального этажа, пройти по слабо освещенному висящими под потолком керосиновыми лампами коридору, дважды свернув против часовой стрелки. Когда за мной пролязгал замок стальной двери, в нос сразу ударил непередаваемый фан от давно немытых человеческих сил, керосиновой копоти и стоящей рядом со входом трехведерной бадьи-параши. М-да... сто лет прошло, а запашок 'хаты' не слишком изменился... Только в двадцать первом веке помещения не керосинками освещали, а от электричества копоти нету.
Прямо напротив входа, под потолком вытянутого помещения сквозь 'решку' пробивался тусклый свет. А ведь на улице - уже давно вступил в свои права зимний день, когда солнышко хоть особо и не греет, но светит достаточно прилично. Впрочем, наверняка снаружи окно камеры закрыто дополнительно железным козырьком-коробом, чтобы у сидельцев не было возможности любоваться уличными пейзажами... Хотя что углядишь из подвала? Кусок двора до забора?
Слева и справа вдоль стен выстроились сплошные двухэтажные нары, грубо сколоченные из некрашеного дерева. Часть мест на них была застелена каким-то тряпьём, поверх которого возлежали и сидели местные обитатели. 'Чистой' публики в 'хате' не было, типичная смесь мужиков и блатарей, угодивших в цепкие руки местной полиции. То ли в этом провинциальном городке с криминалом было не слишком напряженно, то ли полицейские просто мышей не ловят, но знакомой по СИЗО Российской Федерации перенаселенности тут явно не наблюдалось. Теперь все постояльцы камеры, отвлекшись от своих занятий, принялись с некоторым интересом разглядывать такого красивого меня. Вовремя вспомнив, что до отделения церкви и государства ещё далековато, я широко перекрестился на красный угол, где рядышком темнели какая-то иконка и католического типа распятие:
– Мир дому сему! Привет всей честной компании.
На дальней от меня шконке прямо у окна сел, свесив вниз ноги в щегольских сапогах, дядька с виду возрастом заметно за сорок лет, но далеко не старик с гладко выбритым лицом. Заметно было, что этот человек и в заключении следит за собой, в отличие от большей части сидельцев. Промелькнула мысль: 'смотрящий'.
– И ты здравствуй. Ты кто?
– Православный, залётный. Людей здесь не знаю. Называют Андреем.
– И откуда ж ты залетел, винтовой, что людей не знаешь?
– Издалека, отсюда не видно.
'Смотрящий', как я решил пока что его именовать для ясности, спрыгнул на покрытый шероховатым асфальтом пол и в несколько шагов оказавшись почти рядом, внимательно всмотрелся в моё лицо:
– Не пойму я тебя, винтовой. С виду фраер, а мажешь по-фартовому, и ведь не брус и не железоклюй - зырил я их не раз. За что замели?
– Да как тебе сказать, уважаемый... Отделение пятое третьей главы шьют. Слыхал такую 'арифметику'?
– Слепыш, говоришь? А чего ж яманные очки не завёл? Или цирману не хватило?