Неожиданность
Шрифт:
— Постараюсь.
— Неси.
Вопрос о моей платежеспособности больше не стоял. Флейтиста пробило на слезу.
— Отработаю, отслужу. Что хотите…
— До старушки далеко?
— Я махом!
— Не торопись. Мы тут изрядно посидим. Бабульке скажешь, что харчи сам за сегодня заработал.
Его возражения типа — это же вы, я пресек.
— Ей будет приятно, а мне все равно. Там решишь: вернуться к нам или до завтра. — Повернулся к ребятам, — Знаете, как его найти?
Они задвигались, зашумели.
— У нас есть место встречи, найдемся…
Акимович принес все,
Но у Егорки-то сегодня и сумки нет, свирель свою в руках вертит, думает — как все ухватить. Поможем. Я взял в руки свою сумку, широко ее раскрыл, скомандовал: клади сюда еду! Молодой растерялся: как же, надо же пораньше… Дурень этот, видимо, полагает, что старший припрет бабке жранину поздно или завтра. И эх! Ласково объяснил, что положим бабушке кушать, флейточку сверху, чтобы не изломать, и побежит он сам, немедленно и очень быстро — кормить старушку. Окрыленный Егорушка быстренько уложился, подхватился и унесся. Половой уже наносил еды и ждет указаний или дальнейшего улучшения своего финансового положения. Ну, пусть подождет, денег пока нет и неизвестно, когда будут.
— Акимович, мы поедим, нас не тревожь. Надо будет, позовем.
— А вот…
— Ничего пока не надо.
И мы набросились на гуся. После первых укусов его ноги я понял, что упущено. Водка! Мы же должны отпраздновать покупку домры. Сказал об этом музыкантам. Они одобрили, налили себе пива. Я от пенной радости отказался — не люблю.
Плеснул себе водки. Вздрогнули. Вот тут уже заели основательно. Помня о том, что между первой и второй перерывчик небольшой (мудрость алкоголиков), шмякнул вторую. Похорошело. Как иностранцы, пить по двадцать граммов в час, русский не будет. Нашему главное — не опиваться. Если ты пьешь больше меры: роняешь морду в салат, не можешь идти, говорить, делаешься буйным, опохмеляешься, на другой день тянет выпить — все, приехали. Это может длиться долго. Смешно глядится в театре и кино, звучит в анекдотах, читается в книгах — а на самом деле это надвигающийся ужас.
Ты умный, успешный, удачливый человек, лишаешься в жизни всего: с работы тебя вынуждены выгнать, жена рано или поздно, намучавшись, уходит, дети ненавидят. Поэтому как увидел первые опасные признаки — больше в рот алкоголь не бери. Иллюзиями себя не тешь. Да я волевой, брошу в любой момент — это фикция, на ней сгорели миллионы мужчин и женщин. Это ты сейчас все можешь. А втянулся в каждодневную пьянку — воля твоя слабеет, за стакан водки продашь и мать, и жену. Да, об этом много говорят и пишут, но миллионы из года в год попадают в этот капкан. Сейчас и мне пора сделать паузу.
Я взял домру в руки и начал играть разные мелодии своего времени. Кабак заинтересовался.
— А ты петь-то можешь?
Хотелось ответить: с трудом и матом. Но не время.
— А о чем петь?
— О любви! — и последовал жеребячий хохот.
— О вашей между собой? То-то я вижу, как он тебя обнимает и целует… — Ты что хочешь сказать, гад?
— Ну, что я вас любить не буду.
Тут пошел хохот всей харчевни. Двое с красными рожами подлетели
— Что-то вы сегодня наглые… Зажились, видно на белом-то свете!
Сзади, за трактирными грубиянами, стояли, подбоченясь, три добрых молодца с саблями на боку, похоже привычные к бою. Лица, продубленные, ветром и дождем, уверенные. Ощущение, что нужно будет — и против десятка встанут. Торговцы их знали. Они торопливо сорвали шапки и кланяясь забормотали:
— Мы не хотели…мы все поняли…
— Пошли вон, — сказал, как плюнул, боец.
Наглецы махом унеслись из кабака прочь.
Я встал побеседовать с уважаемыми людьми. Они крепко пожали мне руку.
— Этих гнид мы давно знаем. Приказчиками у купца Скорина служат. На ушкуи часто берем у них крупу, муку. Уж не знают, как нас лизануть. Ну да ладно. Мы к тебе по делу. Вы ведь скоморохи?
— Ну, да. Обычно нас шестеро, сейчас один отошел. Спеть что-то надо? — Мы ушкуйники. Парень у нас молодой, атаман ватаги. Вон сидит. Печалится он последнее время. Полюбил девицу, купеческую дочь. И потерял покой. Обычно пьет по чуть-чуть или вовсе не употребляет, ну не любитель. А сегодня одну за одной, одну за одной…, почти не закусывает. И печальный, будто умер кто.
— Не любит его девушка? — вникал я дальше.
— А вот это выяснить Матвею не удалось. В дом к ней его не пускают, волкодавов спускают. Отец говорить не хочет. Ходит она только в церковь. Рядом бабка, злая, как черт. Матвей пытался поговорить, старуха-приживалка огрела его палкой, с которой ходит. А мать в другую церковь отец водит.
— А я чем могу помочь?
— Ну, присядь к нему, отвлеки чем-нибудь, спой песенку. С нами он говорить не хочет. Денег мы дадим.
— Сейчас, только подумаю.
В раздумьях прошло минуты две.
— А Матвей не трусоват?
— Отваги необычайной в бою. Один может на сотню броситься. Кличка у него среди нас — Смелый. Говорят — вон ушкуй Смелого идет. Никогда и ничего не боялся! И до баб был горазд, а тут дал слабину. Предлагали ему девчонку утащить и обвенчаться втихую. Можно и уехать в другой город. А к родителям прийти через год с внуком. Примут, куда денутся. Да и кому она после него будет нужна? Не хочет. Девушка будет сердиться! Без родительского благословения — не пойдет под венец. А силой он ее брать не будет — большая любовь парня посетила.
— Ну что ж, попытаемся помочь, — сказал я. — Только вам пока лучше здесь посидеть.
— Мы тут с ребятишками побудем.
Надо идти. Подошел к одиноко сидящему спиной ко мне юноше, сел. Он поднял абсолютно мертвый взгляд.
— Здесь занято, произнес Смелый.
Да, тяжело любить без надежды.
— Они вон присели с моими парнями.
Матвей даже не обернулся. Налил водки и выпил. Еду не взял. Я закинул ногу на ногу, устроил домру поудобнее и запел песню про любовь. На втором куплете ушкуйник заинтересовался, начал внимательно слушать. После заключительного куплета переведенных на русский англичан, — тяжело вздохнул.