Неотмщенная
Шрифт:
– Ты рехнулся, какой банкомат? – Опомнилась Настя. – У нас Евг…, – она хотела произнести имя умершего, но осеклась, ей показалось, что для Луки действительно будет лучше, если она не скажет ему подробностей. – У нас тело на заднем сидении!
– Поедем к Дане, он в Никитском крематории работает. Но ему нужно хоть что-то предложить взамен за услугу.
– За какую услугу? – Не сразу дошло до Насти.
– За ту, которую крематории обычно предлагают.
Она секунду раздумывала – не слишком ли это жестоко? И тут же отогнала от себя эту мысль. Жестоко то, что было сделано с ней. А это – просто возмездие. Да и какая разница – сгниет ли он в земле у нее на даче или в лесу
– Что за крематорий? – Живо включилась она в беседу. – Я такой не знаю. И что за Даня? Может, не будем привлекать больше людей в это дело? – Она хотела продолжить заваливать его вопросами, но он нетерпеливо прервал ее:
– Деньги есть?
– Да, да… но к банкомату нам сейчас никак нельзя – там же камеры везде и счета могут отследить.
– А на территории больницы их не было?
– Они устаревшие, их сняли перед проверкой, которая должна быть на следующей неделе, а новые еще не успели повесить.
Наступило осуждающее молчание. Настя корила себя за то, что не поменяла камеры сразу, не запаслась ими заранее и одновременно радовалась этому. Лука не мог поверить, что Анастасия Сергеевна могла в чем-то допустить опрометчивость, хотя это и играло им сейчас на руку. Настя порылась в сумке:
– Вот, родители одного пациента благодарность приносили… Тут тридцать тысяч.
– Может и хватит. – Осуждающая мысль промелькнула в его голове.
– Далеко нам ехать? А если гаишники на дороге встретятся? Езжай аккуратно. – Обеспокоилась Настя.
– Это где-то за сто киллометров отсюда. Поедем через лес.
«Так далеко мертвяков везут…» – подумала она, «почему ни при городском морге интересно…»
– В этом крематории от бомжей избавляются и утилизируют тела, за которыми никто не пришел. Но там строгий учет. Просто так жечь тело он не станет. Даня мой приятель с детдомовских времен. Мы не то, чтобы близко общались, поэтому я не знаю, пойдет ли он нам на встречу. Да и вообще – жив ли сам Даня, работает ли там еще.
– Так ты детдомовский…
– Удивлен, что ты не читала мое личное дело. Да, мы с тобой оба росли без родителей, но в сильно разных условиях. – Пытаясь сдержать высокомерную насмешку, процедил сквозь зубы Лука.
– Ты ничего не знаешь про мои условия! – Резко взопила Настя. Лука поднял брови – такой разъяренной он ее никогда не видел.
– Прости. И прости, что втягиваю тебя в это. Хотя нет – ты сам подошел, ты сам втянулся, ты сам виноват! Прости. Я на самом деле так тебе благодарна…. Я так запуталась.
– Я вижу.
Несколько мгновений они ехали молча.
– Это поэтому у тебя такое странное для нашего времени имя – Лука?
– Ну да. Так меня назвала акушерка, говорят, она была верующая и хотела таким образом дать мне защиту. А мать умерла при родах, отца никто не знал. В маленьком неблагополучном городе некому было усыновить меня. Но я даже рад сейчас этому.
– Понятно, – она жутко смутилась от его истории и от того, что между ними появилась определенная теплота.
Настя прислонила лоб и веки к холодному стеклу. С другой стороны окна размазывались тонкие стрелки моросящего дождя. Она смотрела сквозь них на пролетающие мимо елки, которые мелькали с той же скоростью, что и мысли в ее голове. Одна часть ее ликовала, что так легко можно избавиться от проблемы с трупом Евгения. Другая была в шоке от того, что первая радуется этому. Третья пыталась понять масштаб действия, которое было совершено. Она боялась назвать даже мысленно то слово, которое характеризовало ее поступок – убийство. И всеми силами отгоняла от сознания еще более страшное слово – убийца. При этом на нее накатывала то гордость за
Лука видел боковым зрением, что с ней происходит и почему-то ему казалось, что он точно знал, что твориться внутри нее. К его собственным глазам подступила предательская жидкость, а горло будто сковали железные тиски. Он не мог дать волю противоречивым чувствам и не мог смотреть на нее, поэтому еще больше впился всем своим существом в дорогу.
Настя опустила взгляд. Когда она искала конверт с деньгами, на коленки вылетела фотография. Она только сейчас ее заметила. Начало девяностых. Фото сделано возле старого деревянного дома, на фоне многоэтажки, их тогда только начали строить. Девять человек. Почти все мальчики подростки – среди них Евгений, труп которого находился сейчас в машине и она лет пяти или семи. Настя закрыла Женю большим пальцем руки так, будто он исчез. Лицо исказилось то ли в злобной улыбке, то ли в страдании. «Осталось семеро», – подумала она.
Машина остановилась возле здания из красного кирпича. Рядом с дверью висела поблекшая бардовая табличка, оставшаяся еще с советских времен – разобрать, что на ней было написано издалека, да еще и в сумерках Настя не могла. Дверь тоже на вид была с совковых времен, ее наискосок запечатывала металлическая балка, на конце которой висел ржавый замок. Казалось, этим входом не пользовались со дня открытия помещения.
Лука взял с собой конверт, вышел из машины и снял белый халат, в котором выскочил к Анастасии Сергеевне во дворе больницы, закинул его внутрь, по-деловому закрыл дверь. Он бодро обошел строение, будто бывал там раньше, через несколько мгновений темнота поглотила его, скрыв из виду.
Настя тоже вышла, но к зданию не пошла. Она попыталась сделать шаг, но тело окаменело. Она дождалась, когда Лука уйдет, стекла по стенке автомобиля и легла на землю. Запах мокрой сырой травы. Противные рыжие листья на щеках, в волосах, у рта. Хочется перестать быть собой, быть в этом теле. Хочется слиться с землей, дождем и мерзким ветром. Хочется, чтобы холод забрал меня всю. Хочется стать темнотой. Хочется ничего не чувствовать. Только промозглую осень. Хочется стать осенью, чтобы выпустить из глаз воду и залить ею весь мир, выдыхать с такой силой, чтобы вырывать деревья с корнем и срывать крыши домов, выть так, чтобы все слышали сквозь щели в окнах. Чтобы люди попрятались по домам от страха и не выпускали своих детей из рук никогда.
Но даже собственные слезы она не могла почувствовать, потому что они сливались с влагой травы, в которую уткнулось ее лицо. Только содрогания тела могли сказать тому, кто увидел бы ее со стороны в этот момент, что она плачет.
Мысли скакали. Она молодец, что его убила. Но теперь она такая же ужасная тварь, как и они. Интересно, есть ли здесь кладбище или только крематорий? Вокруг лес или поле? Как часто сюда приезжают люди? Наверное, по штатному расписанию. Что если их тут увидят? Не увидят – ночь на дворе. Идти ли завтра в больницу? Вряд ли встану. Что с детьми? Я же оставила их одних на ночь. Как найти следующего мучителя? Чья рука держит ту дверь? Где была моя сестра и что они с ней делали? Что они со мной делали? За что? Почему я? Ненавижу. Убью. Простите.