Неопалимая
Шрифт:
– Ничего не чувствую, – соврала я.
– Совсем ничего? Ты уверена?
Краем глаза я заметила, как он провел пальцами по своему кольцу с ониксом.
– Ты можешь быть честна со мной, дитя.
– Я… – Это было все, что мне удалось вымолвить, прежде чем захлопнуть рот. Я почти сказала ему правду.
Хуже того, мне было бы приятно рассказать ему правду. От желания сделать то, что он хочет, быть добродетельной и хорошей, мой желудок наполнился успокаивающим теплом – и это было совсем на меня непохоже.
Камень кольца сверкал в свете свечи, словно панцирь жука.
Осторожно, стараясь не выдать своего осознания, я встретилась взглядом со священником. Это мне никогда не нравилось, не казалось естественным. Я ненавидела попытки постичь негласные правила того, как долго нужно смотреть в чьи-то глаза и насколько часто можно моргать. У меня всегда получалось неверно. С точки зрения Маргариты, я была склонна к чрезмерности: слишком прямо глядела людям в глаза, что заставляло их чувствовать себя неловко. Вот только она обычно не говорила об этом, а все время плакала.
– Я уверена, – сказала я.
Удивительно, но священник никак не отреагировал. Я не могла сказать, был ли он изумлен или разочарован.
– Очень хорошо, – только и ответил он. – Давай продолжим.
Он убрал первую шкатулку и выдвинул на стол другую.
На этот раз, когда я протянула руку вперед, меня окутали миазмы болезни: запах несвежего пота, кислого дыхания и нестиранного белья. В моей груди послышались хрипы, а на языке появился неприятный привкус. Мои конечности ощущались слабыми, хрупкими, подобно палкам под тяжелым покрывалом.
«Третий Порядок», – подумала я. Скорее всего, это был Увядший – душа человека, умершего от изнурительной болезни.
В отличие от Восставшего в крипте, он, похоже, не осознавал своего заточения. Как не осознавал и Утопший. Это было бы полезным наблюдением, которым можно поделиться со священником, поймала я себя на мысли; он может быть впечатлен моей проницательностью, моей способностью ощущать духа Пятого Порядка…
Я ущипнула себя за бедро.
– Ничего, – ровном тоном доложила я.
Он улыбнулся, словно моя несговорчивость его порадовала. Когда он пододвинул ко мне третью шкатулку, я быстро провела рукой над ней – и поплатилась за свою ошибку.
Вокруг меня заревело пламя, лижущее мою кожу. В удушливой, наполненной дымом темноте вихрились угольки. А еще был знакомый жар, боль, вонь горящей плоти – безрассудный ужас смерти от огня.
Я дернулась от стола прочь. Когда мое зрение прояснилось, я обнаружила, что мое кресло отъехало по полу на расстояние вытянутой руки, а ногти впились в дерево подлокотников.
– Пепельный. – Священник поднялся со своего места, в глазах его сверкал триумф. – Тот же тип духа, что овладел тобой в детстве.
Запах горелого мяса все еще стоял у меня в носу. Я закрыла рот и продолжила сидеть в вызывающем молчании, судорожно втягивая в себя воздух. Если я не признаюсь ни в чем, аттестация
– Нет нужды притворяться, Артемизия. Я знаю о тебе все. Все есть прямо здесь, в учетной книге. – Он обошел стол и навис надо мной, сложив руки за спиной. – Признаюсь, поначалу я сомневался, что твоя история правдива. Большинство детей не переживают одержимость, особенно на протяжении такого количества времени, как указано в твоей записи. Но те, кто это делает, часто демонстрируют необыкновенный талант владения реликвиями. Хоть это и ужасно, но принуждение к практике сопротивления воле духа в столь юном возрасте дает свои результаты.
Когда я отказалась встречаться с ним взглядом, он присел на корточки, и наши лица оказались на одном уровне. Я впервые заметила, что его глаза были светящегося изумрудно-зеленого оттенка, цвета витражного стекла, пронизанного светом.
– Ты чувствовала, что он боится огня, не так ли? – выдохнул он. – Вот почему ты жгла себя. Это был твой способ подчинить его, не дать ему причинить вред кому-либо еще.
До этого я не доверяла священнику. Теперь же я презирала его: его красивое лицо, руки без мозолей, каждый его сантиметр, не отмеченный невзгодами, – именно таким человеком я никогда не хотела бы стать.
Он, казалось, не заметил моей ненависти. Да и не смог бы; мне говорили, что все выражения моего лица выглядят более или менее одинаково. Я продолжила хранить молчание, а он грациозно поднялся, отошел к столу и начал упаковывать шкатулки с реликвиями в сумку.
– Почти каждый может овладеть реликвией, связывающей какого-нибудь обычного призрака Первого или Второго Порядка. Сестры – достаточное тому доказательство. Но твой талант находится в совсем другой области. У меня нет сомнений, что ты предназначена для великих свершений. В Бонсанте тебя обучат владению…
– Я не собираюсь в Бонсант, – перебила я. – Я собираюсь остаться в Наймсе и стать монахиней.
Он остановился и уставился на меня так, словно я произнесла полную чушь. На его лице медленно появилось выражение изумленного отвращения.
– Зачем тебе это вообще нужно?
Я не стала пытаться объяснить. Знала, что он не поймет.
– Разве мне не нужно пройти аттестацию, чтобы быть принятой в Круг? – спросила я вместо этого.
Он посмотрел на меня еще мгновение, а затем его губы растянула снисходительная, почти горькая улыбка.
– Сестры предупреждали меня, что ты можешь намеренно попытаться провалить экзамен. Настоящим испытанием была не способность читать реликвии. Оно состояло в проверке того, достаточно ли ты сильна, чтобы противостоять моей.
Мой взгляд остановился на его кольце.
– Реликвия святой Лилианы, – пояснил он с еще одной короткой, неприятной улыбкой. – Она связывает дух Четвертого Порядка, называемый Кающимся. Это дает мне силу извлекать истину из уст нежелающих говорить правду, среди… среди прочего. – Бодро застегнув пряжки сумки, он развернулся, чтобы уйти. – К счастью, этот вопрос зависит не от тебя, и Круг должен быть оповещен как можно скорее. Я попрошу Сестер собрать твои вещи. Мы отправляемся в Бонсант сегодня вечером.