Необыкновенное лето

Федин Константин Александрович

Александр Владимирович подождал с ответом, точно желая отделить своё слово ото всего, что было сказано.

– Нет. Я здесь новый человек. Студия возникла без меня. Но эти идеи, до известной степени, для меня не новы.

– И вы разделяете их?

– Я согласен, что Егор Павлович несколько отвлечённо высказался. Практически дело идёт о молодом передвижном театре. По-моему, мысль следует поддержать. Я, впрочем, не вижу, чтобы она заключала в себе угрозу старому бедняге – традиционному театру.

– Посмотрим! – воинственно заметил Цветухин.

– Это

моё мнение, и я не хочу возражать. Наоборот, я вполне поддерживаю… живое начинание с таким талантливым руководителем, как Егор Павлыч. Хотя, говорю, не вижу в самой мысли какой-нибудь театральной революции.

– Ну, конечно, где нам тягаться с тобой по части революции! – шутливо сбормотал Цветухин и остановил себя, и тотчас увидел, что поздно жалеть, потому что Извеков сразу же, как подсказку, перехватил его слова:

– Да, я читал. Вы, оказывается, участвовали в революции? Вы какой партии?

Александр Владимирович снова выдержал достойную паузу:

– Я никогда не принадлежал к партиям.

– Но были в подполье?

– Нет, – сказал Пастухов решительно.

– Это утка? – спросил Извеков.

Пастухов немного спал с лица. Отыскивая поворот разговору, он приметил раскаяние Цветухина, тотчас смыл ладонью со своих губ недовольство и неслышно засмеялся.

– Эмбрион утки. Преувеличение. Меня вместе вот с Егор Павлычем охранка подозревала в распространении ваших листовок, товарищ Рагозин. И это все. Вы ведь, кажется, печатали листовки?

– Вы были арестованы? – в свою очередь, спросил Рагозин.

– Нет, обошлось допросами.

– Но всё-таки, значит, пострадали?

Рагозин внезапно расхохотался. Все недоумевали. Он хохотал и хохотал, вытирая кулаком слезы, так искренне, что рассмешил Аночку, и тогда все заулыбались.

– У меня такой день, – качал он головой. – Ко мне всегда приходят пострадавшие от Рагозина. А нынче, кто ни придёт, оказывается – пострадавший за Рагозина. Везучий этот Рагозин!

Он вдруг серьёзно посмотрел на Кирилла:

– Один ты, видно, не пострадал ни от меня, ни за меня.

– Тут ты можешь быть спокоен, – так же серьёзно отозвался Кирилл и обратился к Пастухову: – Мне интересно, вы действительно не находите ничего революционного в работе студии?

– Ничего, – с чувством реванша отрезал Александр Владимирович. – Обыкновенный кружок начинающих любителей. Тот же занавес, те же ходули. Только что нет своего театра, где играть.

– Ну и союзничка вы себе отыскали! – прищуриваясь на Цветухина, опять засмеялся Рагозин.

– К сожалению, я ошибся, – с негодованием ответил Егор Павлович.

– Я обещал поддержать твою просьбу о деньгах, а вовсе не твои принципы.

– Александр Владимирович! – с горячей болью вырвалось у Аночки. – Уж лучше бы вы молчали!

Она вся устремилась вперёд, сжав крепко руки, будто удерживая себя, чтобы не вскочить. Кирилл, взглянув на неё, резко отошёл от стола и пристроился на подоконник, наблюдая оттуда Пастухова, который тотчас распалился:

– Почему я должен молчать, если меня спрашивают? Я размышлял о судьбах искусства

никак не меньше Егора Павлыча и вправе высказать свои убеждения. Егор Павлыч говорит о вечном движении, о зеркале жизни. Но вечное движение существует только в головах доморощенных изобретателей perpetuum mobile, а вон возьмите «Зеркало жизни» – там показывают «Отца Сергия»… Что покажете вы в своём театре? Шиллера? И это революция? Уж если революция, то выходите на городскую площадь, на улицу. Сооружайте струги, пусть ватаги Степана Разина проплывут по Волге, а народ будет смотреть с берега, как разинцы выдёргивают царских воевод вместо парусов и топят в реке изменников своей вольнице.

– Ты сочинишь нам тексты для такого зрелища? – вставил Цветухин.

– При чем здесь я? Ведь это ты претендуешь на переворот в искусстве. Я считаю – были бы таланты, а зритель будет счастлив без переворотов.

– А почему бы вам, правда, не сочинить для студии революционную пьесу? Таланты, наверно, найдутся, – сказал Извеков.

– Мы уже просили Александра Владимировича, это было бы замечательно! – порывисто обернулась к нему Аночка.

– В самом деле, – в голос ей вторил Кирилл, – если мы уговорим Петра Петровича субсидировать студию, будут и средства на хорошую постановку.

– Вон он где, союзник-то! – сказал Рагозин. – Тратить народные деньги на журавля в небе меня не уговоришь.

Аночка быстро привстала.

– Но вы же слышали – мы совсем не журавль! Обыкновенная любительская синица в кулаке Егора Павловича!

– И синица меня не уговорит, – улыбнулся Рагозин.

– Ведь все так просто! – воскликнула Аночка, оборачиваясь к Кириллу, уверенная, что найдёт опору. – Представление о каком-то журавле получается оттого, что спор поехал бог знает куда! Зачем спорить о том, что когда-то будет с искусством или чего с ним не будет? Будущее всякий видит по-своему. А вы посмотрите, что сейчас уже есть, и все станет ясно. Есть совершенно новый молодой театр. Это можно сказать без скромничанья.

– Красноармейцам ваш театр понравится? – спросил Рагозин.

– Конечно!

– А на фронт вы с ним поедете?

– Конечно! Егор Павлович, поедем ведь?

– Это одна из наших целей! – тотчас подтвердил Цветухин.

– Да я просто убеждена – если вы посмотрите, как мы репетируем, так сразу и дадите денег!

– Непременно даст! – весело выкрикнул Кирилл.

Рагозин нахмурился на него, сказал тихо:

– Ты меня в это дело вштопал, так теперь я уж хозяин: на ветер деньги пускать не намерен.

– Честное слово, я ни при чем, я только проголосовал за тебя со всеми… И ты вникни хорошенько, дело не пустяковое. (Кирилл опять подошёл к столу.) Товарищ Пастухов нам не ответил, поработает ли он для революционного спектакля?

– Пока меня ещё не осенило подходящей темой, – ответил Александр Владимирович любезно.

– А если мы вам подскажем?

– Подскажете… замысел?

– Да.

– Вероятно, не подскажете, а… закажете?

– Назовите так.

– Замысел художника – это его свобода.