Необыкновенное лето
Шрифт:
– Мама! Ты устрой поскорее нам что-нибудь этакое экстраординарное!
– Как же, как же! – отзывалась Вера Никандровна, продолжая разглядывать гостя. – Сейчас будет самовар.
– Это – да-а! – гудел Рагозин. – Ничего не скажешь! Самовар!
– Ну, спасибо! Удружила. Эх, мама!
– А что же ещё можно? – сконфуженно недоумевала мать.
Так, неуклюже изливаясь, проходила первая оторопь радости, пока чувство не улеглось на душе сияющей поверхностью водоёма, отволновавшегося после мгновенного налёта ветра. Тогда Рагозин, осмотрев полку, взял со стола картонки с крупными надписями рондо –
– Красиво изобразил. А библиотека где?
– Библиотека будет.
– Хозяйственно.
Они взглянули друг на друга уже спокойными изучающими взорами, и Рагозин без паузы проговорил:
– Не на книжной полке сейчас судьба будет решаться, как думаешь, а?
– Да, конечно. Но и не без книжной полки тоже.
– Вроде как не без высшей математики, а?
– Вот-вот.
– Не думай – я не против, – сказал Рагозин примирительно и опять засмеялся: – Ершист ты, не любишь, чтобы задевали! И смолоду не любил, помню!
– Да нет, я ничего, – вдруг застеснялся Кирилл и сразу как-то по-ребячьи понёсся: – Это у меня, знаешь, из ссылки. Встретился там один редчайший человек, сосланный из Питера. Борода, знаешь, ниже пупа.
– Народник, поди?
– Эсер, думаешь? Ничего похожего. Он про себя говорил, что принадлежит к книжной партии. Библиотекарь, библиограф, ну и наши складывали у него на квартире за полками литературу, прежде чем переправлять из Питера на места. Кончилось ссылкой. Так он, знаешь, нам рассказывал вечерами о книге – слушать было наслаждение. Читает иногда свою лекцию, а у самого по бороде слезы бегут. Об эльзевирах, о венецианских альдинах или о нашей русской вольной печати, о «Колоколе», о «Полярной звезде». Раз я назвал при нем какую-то брошюру книжонкой. Так он весь затрясся: ты что, говорит, хочешь, чтобы я тебя презирал? – Книжонка – это, говорит, презренный язык лицемеров и отребья. Книга – жизнь, честь, слава, богатство, высочайшие взлёты, неизмеримое счастье! Могучая любовь человечества! Что же, спросил я, и погромную макулатуру надо «книгой» величать. Он побледнел: это, говорит, сор, а сор нельзя сшить даже в книжонку.
– Любопытно, – сказал Рагозин.
– Он помнил каждую книгу, которая у него хоть день побывала в руках. И раз признался, что, к стыду своему, предан книгам больше, чем людям. Рассказывал с умилением о московском букинисте, который начинал всякое утро земным поклоном об упокоении раба божия Николая, – это о Николае Новикове, первом российском издателе, первом историке русской литературы. Я бы, говорил бородач, согласен с вами отменить религию, я – человек просвещённый. Но религию нельзя отменять, потому что просвещённому человеку надо молиться за Новикова.
– Я таких встречал, видишь ли, – с живостью кивнул Рагозин, – и я бы их тоже отменил, да нельзя: кто же будет обучать книголюбию?
– Вот-вот! – подхватил Кирилл. – Я уверен – ты это серьёзно. Правда? Вот этот книголюб и привил мне свою лихорадку. Богу молиться я не стал, ну а книге преклоняюсь.
– Не сотвори себе кумира, – ухмыльнулся Рагозин, но вдруг прибавил по-деловому: – Давай с тобой заглянем в одно местечко. Литературы – океан! Знаешь, есть такой утильотдел? Там целый пакгауз бесхозных библиотек. Пороемся. Читать, правда,
– Да ты не извиняйся, я не против, – поощрительно заметил Кирилл.
Они лукаво косились друг на друга.
– Ершист, – повторил Рагозин. – Значит, ссылка-то не без пользы, коли с таким пылом вспоминаешь. А у меня, бывало, нет-нет да и заноет: не из-за тебя ли, мол, пошёл мальчик в медвежий край, сосать лапу?..
– Хоть ты и крёстный мой отец, но за меня не отвечаешь. В купель-то я сам полез, верно? Мне другое приходило на ум: не подвёл ли я товарищей, а с ними и тебя? Если бы я тогда успел раздать листовки, может, ничего бы и не было?
– Нет, это было широко задумано у охранки: они решили сразу все захватить, брали направо и налево. Народ попал в бредень, как густера. Я только случайно поверх бредня прыгнул.
Уже разгорелась зажжённая лампа, и они сели за стол. Едва скользнув воспоминаниями о разделившем их прошлом, они заговорили о том, что теперь все время было на душе – о войне, – как вдруг им помешали: кто-то остановился в сумраке дверей, и Вера Никандровна, прикрывшись от лампы рукой, сказала:
– Это ты? Заходи.
Была всего секунда паузы, когда Извеков и Рагозин словно решали, как отнестись к неожиданной этой помехе разговору, который только что по-настоящему начинался. Но в следующую секунду внимание их невольно переместилось с себя на вошедшую девушку, и они оба, как по сговору, поднялись.
Она поцеловала Веру Никандровну в щеку и подставила для поцелуя свою щеку с такой бездумной быстротой, с какой это делают часто встречающиеся друг с другом близкие женщины.
– Сегодня воскресенье, я решила, вы – дома, – сказала она и, глядя на мужчин, прибавила: – Я только на полчасика.
Говорила она тихо, но голос её звучал сильно, как у певиц с прирождённой полнотой звука.
– Конечно, ни минуты свободной, где там! – упрекнула Вера Никандровна, но будто даже не без одобрения или гордости, как часто бывает в обращении матерей с детьми. – Кирилл, это и есть Аночка Парабукина.
Аночка не подала, а точно выбросила навстречу Кириллу лёгкую и немного длинноватую руку, в то же время шагнув к нему совсем неслышно.
– Мы знакомы, – проговорила она по-прежнему тихо, но ещё звучнее, – хотя вы меня, разумеется, не можете помнить. Я была вот такая, – она показала себе по грудь. – А вас я бы сразу узнала.
Она поздоровалась с Петром Петровичем, огляделась и, не найдя стула, пошла в соседнюю комнату, до странности легко, каким-то скольжением двигаясь. Однако, несмотря на бесшумность, поступь её была как бы угловатой, и вся она оказалась лёгкой не от плавности, но от худобы, особенно заметной по тонким ногам и рукам, к тому же слишком вытянутым, как у девочек, переросших свой возраст. Она принесла стул и подсела к Вере Никандровне. Лампа осветила ярче её голову, остриженную накоротко, с недевичьим вихром на затылке, с маленькой женственной, светящейся белизны прядкой на лбу и голыми висками. Лицо её производило впечатление несколько противоречивое: тонкому овалу его и красивому рту и подбородку, пожалуй, не соответствовали чересчур строгие брови, вдруг делавшие суровым выражение медлительных синих глаз.