Необыкновенное лето
Шрифт:
– Вы, что же, забыли возобновить?
– Нет, помнил. Но за житейскими хлопотами вовремя не успел. Думал – в этот день не понадобится, а на другой сделаю. В этом я виноват, конечно.
– А зачем вам вообще ночной пропуск?
– Приходится задерживаться на службе – очень кропотные дела. Днём много посетителей, приём. А вечерами приходится оформлять. У нас несколько человек имеют такие пропуска.
– Что же, в этот вечер вы тоже задержались на службе?
– Нет. В этот вечер – нет.
– А где же вы были?
– В этот вечер… просто житейский случай, –
– Загулялись?
– Да.
– Женщина?
– Женщина, – тихо ответил Ознобишин и опустил глаза.
Рагозин видал на своём веку людей в самых различных обстоятельствах, привык распознавать человека не только по словам его, но по маленьким проявлениям внутренней жизни, которые можно бы назвать химией чувств, – когда переживания то вдруг соединятся в сложное целое, то распадутся на составные части, и одно исключает и прикрывает другое, и лживое кажется правдоподобнее истинного. В Ознобишине он не замечал ни капли притворства и хотел разгадать – не наигранна ли его искренность, не дальновидностью ли подсказано ему чистосердечие.
– Что же вы думаете, неужели вас держат здесь из-за просроченного пропуска?
– Нет, как же это может быть? – даже удивился Ознобишин, и вздёрнул плечами, и узенько развёл руки, показывая своим корректным жестом, что, во-первых, не может допустить такую несправедливость властей, во-вторых, хорошо знаком с законными постановлениями о ночных пропусках.
– Но вы ведь только что сказали, что вас арестовали за неисправность пропуска?
– Да, когда вы спросили – за что меня взяли, то есть арестовали. Арестовали за неисправность пропуска. А сейчас вы спросили, думаю ли я, что меня держат в тюрьме за просроченный пропуск. Я повторяю – нет, не думаю.
– Значит, вы знаете, за что вас держат?
– Нет, мне это неизвестно. Я только могу предполагать, что моё прошлое внушает ко мне недоверие.
– А кем вы были?
– Я служил в камере прокурора судебной палаты.
– В должности?
– Я был кандидатом на судебную должность.
– И долго?
– Может быть, в былое время я сказал бы: к сожалению, – ответил Ознобишин с едва заметной извиняющейся улыбкой и как будто застеснявшись. – Теперь я говорю: к счастью, долго. Около семи лет, начиная с университетской скамьи. У меня, как раньше выражались, была неудачная карьера.
– Почему?
– Ну, – приподнял бровки Ознобишин, – я совсем не карьерист. К тому же у меня не было никакой протекции. Я из простой семьи.
– А была бы протекция?
– Протекция мне вряд ли помогла бы.
– Ну что же это за протекция, которая не помогает! – вскользь проговорил Рагозин.
– Да, конечно, – согласился Ознобишин и тут же добавил, как бы в шутку: – Но в моем случае просто никто не согласился бы протежировать.
– Такой вы неудачник?
– Да, естественный неудачник.
– Как – естественный?
– То есть по своей природе.
Он опять немного опустил глаза:
– Мне не доверяли в прокуратуре.
– Не доверяли?
– Я не совсем был похож на прочих чиновников. Это внушало недоверие.
Рагозин
– Не доверяли, не доверяли, – и кончили тем, что назначили вас прокурором.
Ознобишин не только всеми чертами лица, но всем вытянувшимся телом изобразил вопрос, который, однако, никак не мог слететь с его затвердевших и выражавших обиду губ. Насилу одолевая борьбу чувств, он сказал озадаченно:
– Вы позволите разъяснить?
– Мне нужны не разъяснения, а я требую, чтобы вы без утайки сказали о вашем прошлом.
– Я ничего не утаиваю, – потряс головой Ознобишин, все ещё не вполне справляясь с обидой, просившейся наружу, и потом заговорил с горькой, но очень скромной учтивой улыбкой:
– Я теперь понимаю, что существует подозрение, будто я выдаю себя не за того, кем был. Это неверно. Я никогда не был прокурором. Перед самой революцией на меня возложили исполнение обязанностей секретаря палаты, но в должности этой я так и не был утверждён. Откуда же могла взяться легенда, что я был прокурором? Я думаю, это только потому, что буквально за два дня до Октября, то есть при Временном правительстве, в палате было получено из Петрограда назначение моё товарищем прокурора. Назначение было от двадцать третьего числа, а переворот, как вы помните, произошёл двадцать пятого. Никаких формальностей по назначению не было сделано.
– Почему же вы скрыли это при допросе?
– Я ничего не скрыл. Мне задавался вопрос – кем я был? Поэтому на вопрос – кем я не был? – я не отвечал.
– Но всё-таки вы были прокурором, только не при царе, а при Керенском, так ведь, да?
– Нет. Прокурор – это легенда. Но я никак не могу признать себя даже бывшим товарищем прокурора, потому что в должность эту не вступил.
– Ну, а секретарём палаты при царе?
– А эту должность я только исправлял, но утверждён в ней никогда не был, – с проникновенным убеждением сказал Ознобишин.
Рагозин засмеялся.
– Ловко вы это, право!
– Какая же ловкость? Ведь это все легко подтверждается документами. Архив палаты уцелел. Да и свидетелей я могу указать какое угодно число.
– Ну, а за что же вы так полюбились Керенскому, что он вас назначил прокурором?
– Товарищем прокурора, – поправил Ознобишин, – и не Керенский, а при правительстве Керенского. Керенский меня, конечно, не мог знать. А назначения тогда были валовые.
– Что это такое?
– Валом назначали, по всем судебным округам, вроде, как бы сказать, производства приказом в прапорщики.
– Но целью-то производства было что? Создать аппарат из приверженных Керенскому чиновников, да?
– Целью, как я понимаю, было заменить царских сановников в суде более свободомыслящими и молодыми силами. Назначали тех, кому при царе не давали хода, кому не доверяли почему-либо. Вот и я, как полагаю, в числе многих других был замечен: сидит, мол, человек кандидатом на судебную должность столько лет, очевидно, не очень он пришёлся по душе блюстителям царской юстиции.
– Значит, никаких заслуг перед этой самой юстицией у вас не имелось?