Необыкновенное лето
Шрифт:
– Думал, у меня не хватит сил зайти к его матери.
– Как же было не зайти!..
– В том-то и дело! Но тут одно обстоятельство…
Он не договорил, отошёл к открытому окну и замолчал.
– Ты садись, все готово.
– Да, – повернулся он, – я не досказал, что дальше. Я взял несколько красноармейцев, и мы двинулись по той дороге, по которой Дибич должен был приехать в город. Когда мы дошли до скитов, там уже была милиция. Его обнаружил на рассвете монах – садовый сторож. Оказалось – монахи слышали вечером выстрел, но
– Что же это за злодеи! – сказала Вера Никандровна, вдруг простым женским движением подпирая голову рукой.
– Он, наверно, недолго жил. Его ранили в каких-нибудь трех шагах от того места, где он умер, под большим кустом неклена. Следы крови виднелись на тропе. Красноармейцы и милиция оцепили холм, и к обеду бандиты сдались. Этих сволочей было всего четверо. У них взяли револьвер Дибича, его лошадь. Они показали, что собрались ночью пограбить скит, залегли на опушке. Но тут подвернулся Дибич. Они выстрелили в него из кустов.
– Значит, простая случайность! – изумилась Вера Никандровна, как будто именно случайность больше всего поражала в смерти Дибича.
– Случайность, – хмуро согласился Кирилл, – но случайность, которую можно было предвидеть.
Он опять смолкнул и, необычайно для себя сгорбившись, опустил голову.
– Я тебе налила. Чай остынет.
– Я обязан был предвидеть, – сказал Кирилл.
– Что?
– Надо было предвидеть вероятность такого случая.
– Как же можно, когда, ты сам говоришь – такая обстановка.
– Вот, вот. Обстановка. Когда кругом шайки! Когда мы вышли их ловить! Какое я имел право отпустить Дибича одного?
– Но… он ведь сам… И потом, разве ты ему начальник? Ведь ты не мог запретить, правда?
– Но, значит, не имел права и отпускать. А я ещё сам ему предложил. Надоумил. Толкнул на этот шаг.
– Но ты же хотел ему добра, Кирилл! – сказала Вера Никандровна, сочувственно заглядывая сыну в глаза.
– Вот именно, добра, – воскликнул он, срываясь со стула и опять отходя к окну. – Почему же у меня не хватило мужества сказать потом его матери, что я ему хотел добра?! Я хотел доставить её сыну удовольствие. Почему же мне было стыдно, и ужасно, и страшно к ней идти? Я хотел сделать её сыну приятное, разнежился, растрогался. И его убили. В конце концов разве не я виноват, что его убили, нет? Как ты думаешь?
– Я думаю… ты зря себя казнишь. Ты не можешь отвечать за стечение… такое трагическое стечение случайностей. Не можешь укорять себя, что хотел сделать хорошее, доброе дело.
– Доброе дело, в результате которого погиб добрый человек, так? Знаю я такое добро! Добро из импульса. Без ума, без разума, без смысла. Просто так – потому, что приятно. Тебе самому приятно. Чтобы про тебя подумали, что ты добренький. Ну вот, я добренький. Мне было приятно доставить человеку удовольствие.
Он навалился на подоконник, высовываясь наружу, чтобы глотнуть ещё не развеянной утренней прохлады.
Вера Никандровна, подождав, сказала:
– Если бы человек всегда рассчитывал, к каким последствиям может привести благородный поступок, хорошие побуждения были бы мертвы. Я помню твой рассказ о Дибиче. Если бы он стал рассуждать, он, может быть, пришёл бы к выводу, что лучше отдать тебя под суд за пораженческую агитацию на фронте. А он не отдал.
Кирилл не ответил. Она ещё помолчала, затем спросила:
– Как же встретила тебя мать Дибича? Ты ей помог чем-нибудь?
Кирилл вернулся к столу. Огорчённая и нежная улыбка медленно появилась в его глазах.
– Что же ты спрашиваешь? Как встретила мать! Да ты сама-то кто, мама, а?
– Правда, – слегка потупилась Вера Никандровна, – все так понятно, к сожалению…
Они переговаривались редкими словами, когда к ним постучали. Дверь приоткрывалась неуверенно, точно младенческой рукой, и Вера Никандровна встала из-за стола, думая встретить в передней кого-нибудь из своих учеников. Но дверь вдруг решительно отворили.
– Вера Никандровна, вы? – громко спросила Лиза, останавливая глаза на Кирилле, не в силах оторвать их от него, но движением всего тела показывая, что хочет подойти к Извековой.
Она была очень бледна, насильственно вежливая улыбка не оживляла, а мертвила её ещё больше и делала неловкой. Первые слова, к которым она, наверно, приготовлялась, прозвучали у неё почти звонко, как крик, но голос упал, едва она опять заговорила:
– Простите, что я так…
– Лиза?.. Елизавета Меркурьевна? – прервала её Вера Никандровна, тоже оборачивая взгляд на Кирилла.
Он поднялся, услышав это имя и только теперь поняв, кто эта женщина.
– …что я так непрошено, – досказала Лиза, все продолжая глядеть на него.
Она глядела на него, как смотрят на человека, в котором увидели то, что ожидали, и который поражает именно тем, что – несмотря на долгую разлуку – остался совсем прежним и перемены не властны над ним. Не только в существе своём, заложенном во взгляде и незабываемых прямых чертах лица, Кирилл казался Лизе прежним, но также его наружная стать, с этим ремнём, в этой гимнастёрке, повторялась в настоящем, как точное отражение былого.
Он тоже смотрел на Лизу. Вся она была для него нова, но будто новизной подновлённого здания, за которой только значительнее видится протёкшее время.
Он первый подошёл к ней и быстро протянул руку.
– А я к Вере Никандровне, – сказала она, в тепле его жёстких пальцев ощутив холод своей руки.
– Так что же? Я должен уйти? – улыбнулся он молодо.
– Нет. Я… тоже и к вам, – призналась она, смущаясь чуть не до слез.
– Выходит, уйти надо мне? – засмеялась Вера Никандровна.