Необыкновенное лето
Шрифт:
– Прокол! – воскликнул Шубников и с досадой распахнул свою дверцу.
Все начали выходить из машины.
Стояли высоко над рекой с ленивыми оползнями берегов и сумрачными шиханами, которые сонно сторожили округу. Солнце уже ложилось, тени возвышенностей придавали местности вид застывший и траурный. Безветрие было полным. Где-то горько посвистывал парящий кроншнеп.
Шубников взялся за смену резины, как заправский шофёр – без раздумий и ладно. Извекову он понравился бережливостью движений. Зубинский тщательно оправлял и перетягивал
Кирилл несколько раз вынул часы, прохаживаясь по береговому обрыву. Проехали уже больше половины пути, но остановка подрывала этот успех. Понемногу Кирилла начала раздражать возня Шубникова с колесом, расчётливость его работы стала казаться умышленной – он что-то слишком долго накачивал камеру.
– Давайте поживее, в очередь, – предложил Кирилл.
– Отчего же? – согласился Зубинский и принялся изящно расстёгивать портупею.
Наблюдая его плавные жесты, Извеков чувствовал, как росла и теребила душу неприязнь к особе этого вышколенного франта.
– Так, значит, у вас нет охоты возиться с клопами? – спросил он Зубинского.
– Я говорил не про себя. Я – простой исполнитель, человек, так сказать, лишённый инициативы родом своей службы.
– Не скажите. Вам инициативы не занимать. Что это там вы задумали с выселением Дорогомилова из квартиры?
– А-а! Вам нажаловались? Но это дело мне подсказано самим военкомом. У нас недостаёт помещений для призывных пунктов. Я изъездил весь город. А ведь квартира Дорогомилова, собственно, городская, казённая квартира. И очень удобная.
– Для вас?
– Не для меня, а…
– А вы лично хорошо устроены?
– В отношении жилья? Отвратительно!
– И квартира Дорогомилова вам понравилась?
– Не понимаю, почему я, военный работник Красной Армии, должен ютиться где-то на горах, в тесовой лачуге…
– Когда Дорогомилов живёт в удобной квартире, – досказал Кирилл.
– Я же не беру себе квартиру. Это сплетни. Я надеялся, военком разрешит призывному пункту выделить для меня комнату.
– И вы доложили военкому об этих планах?
Зубинский вздёрнул плечами. Он уже стоял в одной фуфайке и, вывернув снятый френч, опустил его на аккуратно сложенные при дороге свои ремни и маузер. Он пошёл к автомобилю, взял из рук Шубникова насос, вытянул поршень, приостановился с растопыренными локтями, сказал:
– Вы, товарищ Извеков, мало меня знаете. Зубинский доводит дело до конца, прежде чем докладывать. Какой толк, если я сейчас доложу, что шофёр качает воздух? Будет готово – я отрапортую: товарищ комиссар, машина исправна, можно отправляться!
Он энергично навалился на поршень…
Проехали, после этой остановки, ещё около часа, когда мотор вдруг стал давать перебои. Шубникову пришлось им заняться (не ладилось с зажиганием), и опять все вышли на дорогу.
Кудрявые палисады деревушки тянулись по сторонам большака. Народ высыпал
Зубинский, скучая, отошёл к крестьянам, которые держались поодаль. Вернулся он к машине возбуждённым, что-то даже для своих привычек слишком усиленно охорашиваясь.
– Слышно что новое? – спросил Извеков.
– Новости с бородой царя Гороха, товарищ комиссар. Медвежья берлога! Торговался, хотел достать молока. За деньги не дают – на соль меняют. Скорее бы Вольск!.. Как у тебя, Шубников?
Виктор Семёнович попенял, что не было времени заняться мотором перед отъездом и надо теперь просматривать контакты.
– Жалко «бенца», запорешь такой ездой.
Мотор, однако, заработал, и снова все расселись по местам. Никто не заговаривал. Дорога шла на восток, уже тёмный и остуженный. Чаще начали попадаться перелески, иногда массивные, глухие. Зажгли свет. Мир сразу сузился до обрубленной по сторонам ярко-белой прорези, навстречу которой, медленно вырастая и мигом рушась в мрак, неслись придорожные столбы.
Вблизи города, на виду у станционных огней, мотор опять отказал. Шубников выругался. Ровная тьма опоясала машину, как только выключили фары. Зубинский карманным электрическим фонариком взялся светить Виктору Семёновичу, который, подняв капот, уткнулся в мотор.
Кирилл, подавляя злобу, шагал по обочине, то скрещивая руки на груди, то закладывая их за спину. Внезапно он остановился.
Склонённые над мотором лица Шубникова и Зубинского были освещены неподвижным лучом фонарика. Зубинский, опустив глаза, рассерженно что-то говорил Шубникову, отвечавшему кратко и недовольно. Мотором они явно не занимались. Необычайными показались Кириллу ноздри Зубинского – очень остро прочерченных, почти вывернутых над кончиком носа линий.
Кирилл окликнул добровольца, тихо сказал ему, чтобы он не отходил далеко, и подошёл к Зубинскому.
– Пока мы тут возимся, надо узнать, известно ли на станции, где находится эшелон. Ступайте, справьтесь.
– Слушаю, товарищ комиссар.
– Дайте фонарик, я посвечу шофёру.
– А как же мне, товарищ комиссар, по незнакомой дороге?
– Ничего, приглядитесь. Станция видна.
Зубинский молча ушёл.
Кирилл приблизился к мотору.
– Ну, что у вас в конце концов происходит?
– Ума не приложу! – с отчаянием вздохнул Шубников.
– А вы приложите, – сказал Кирилл.
– Свечи в полном порядке, а искра потерялась. Нет хуже изношенных моторов. Другой раз такой ребус загадают, дьявол их раскусит!
– Подержите-ка, – сказал Кирилл, передавая фонарик Шубникову, и нагнулся над магнето.
– Магнето в исправности! – быстро сказал Шубников и отвёл свет в сторону.
– Светите ближе, – приказал Кирилл.
Он снял крышку прерывателя-распределителя.
– Да что смотреть, я уж смотрел! – воскликнул Шубников, тоже берясь за крышку.