Необычный монах
Шрифт:
Едва ли кому-нибудь могло прийти в голову обыскивать эту хижину, но все же исключить такую возможность полностью нельзя. Придя к такому выводу, Кадфаэль завернул оба подсвечника в кусок мешковины и, от греха подальше, засунул их прямо в живую изгородь, в то место, где она была гуще всего. Проглянувшее ненадолго солнышко растопило припорошивший кусты снег, а густые упругие ветви, как только Кадфаэль убрал руки, сдвинулись, надежно укрыв сверток.
Теперь оставалось только ждать. Тот, кто спрятал подсвечники в мешке с лавандой, ночью наверняка наведается в сарай за своей добычей и тем самым выдаст себя.
Довольно скоро выяснилось, что, перепрятав подсвечники,
Теперь подсвечники превратились в наживку, сарайчик же — в ловушку для похитителя. Как только вор убедится в том, что налаженные Гамо поиски не увенчались успехом, он непременно явится за своей драгоценной добычей.
В ту ночь Кадфаэль решил устроить в сарайчике засаду и подстеречь вора. Когда все братья уже улеглись и отошли ко сну, он тихонько улизнул из своей кельи, что не составляло особого труда, ибо находилась она возле самой лестницы, ведущей прямиком в церковь. Монахи называли ее ночной, потому что пользовались ею главным образом во время ночных богослужений. Приор Роберт, строго следивший за соблюдением распорядка, спал в противоположном конце помещения и ничего заметить не мог.
Морозный ночной воздух пощипывал щеки, однако Кадфаэль не слишком боялся озябнуть, ибо знал, что в его сарайчике ненамного холоднее, чем в келье, тем паче, там у него имелось несколько теплых одеял и накидок. В холодные ночи монах нередко укутывал в них свои кувшины и жбаны, чтобы не дать настоям и отварам замерзнуть. Кадфаэль не забыл прихватить с собой коробочку с трутом и кремнем, однако огня разводить не стал, а спрятался в темноте за дверью и принялся ждать. Время шло, и монах начал подумывать, не понапрасну ли он выбрался из теплой постели — ведь, выждав один день, вор вполне мог счесть разумным переждать для пущей надежности и другой, прежде чем прийти за своей добычей.
Однако, в конце концов оказалось, что время было потрачено не зря. Когда Кадфаэль уже чуть было не отчаялся ждать, он услышал, как кто-то легонько взялся за дверь. Это случилось около десяти часов вечера, за два часа до полуночного богослужения и почти через два часа после того, как братья улеглись спать. Надо полагать, что в такое время и в странноприимном доме все уже видели сны. Час был выбран продуманно, с тем, чтобы елико возможно уменьшить риск. Кадфаэль затаил дыхание.
Дверь распахнулась, кто-то бесшумно скользнул в сарайчик и, безошибочно определив в темноте направление, легкими, быстрыми шагами двинулся прямо туда, где стоял мешок с лавандой. Так же молча Кадфаэль закрыл дверь, прислонился к ней спиной и только после этого, чиркнув кремнем, высек искру и поднес огонек к фитилю своей маленькой лампады.
Она — а то была женщина — не испугалась, не вскрикнула и не стала пытаться проскочить мимо монаха и скрыться в ночи. Такая попытка все едино была бы обречена
Лампада разгорелась, и теперь монах отчетливо видел стоявшую перед ним женщину в плаще с низко надвинутым на лицо капюшоном, крепко прижимавшую к груди серебряные подсвечники.
— Элфгива! — негромко промолвил Кадфаэль, а потом, немного помедлив, спросил: — Тебя прислала сюда твоя госпожа?
Монах не успел договорить, как понял, что задал вопрос напрасно. Он знал ответ.
Зря он грешил на леди Фиц Гамон. Мог бы и раньше сообразить, что эта легкомысленная вертихвостка может заглядываться на красивых молодцов, но никогда не решится оставить хоть и старого, но зато богатого мужа и обеспеченную жизнь. Как бы ни были неприятны ей докучливые знаки внимания со стороны Гамо, она вовсе не собиралась бежать от него с любовником, тем паче что любовник этот был всего-навсего вилланом без гроша за душой. Он был нужен ей лишь для тайных любовных утех. Скорее всего, даже после смерти Фиц Гамона она беспрекословно выйдет замуж за того, кого ей укажет сеньор, лишь бы сохранить свое положение и достаток. Что ни говори, а эта пташка не из того теста, из которого лепятся искательницы приключений или женщины, готовые на все ради любви. Леди Фиц Гамон — особа совсем другого склада. Дурить пьяницу мужа — это все, на что она способна.
Кадфаэль подступил ближе к стоявшей перед ним служанке и, медленно подняв руку, отвел назад капюшон, открыв голову. Молодая женщина была стройна и высока ростом — на добрую ладонь выше самого монаха — и держалась прямо, под стать одному из подсвечников, которые сжимала в руках. Сетка, удерживавшая ее прическу, оказалась стянутой назад вместе с капюшоном, и сверкающий поток золотистых волос заструился по ее плечам, обрамляя бледное лицо с поразительной красоты голубыми глазами.
Даже не зная имени, по одним лишь волосам можно было догадаться, что в жилах Элфгивы течет скандинавская кровь. Датчане проникали далеко на юг, добираясь до самого Чешира, и, несомненно, это их семя позволило взрастить на английской почве сей редкостный цветок.
В сумрачном, ласкающем свете Элфгива словно сияла, очаровывая своей простой и строгой красотой. Должно быть, именно такой — таинственной и прекрасной — увидел эту женщину подслеповатый брат Джордан.
— Теперь мне понятно, как это случилось, — сказал брат Кадфаэль. — Когда ты вошла в придел Пресвятой Девы, там находился брат Джордан. Он почти слепой, но не мог не заметить, как сияли в свете алтарных свечей твои волосы, и был зачарован этим сиянием. Значит, ты и была тем неземным видением, что повергло его в благоговейный трепет и наложило на его уста обет трехдневного молчания.
Голос ее — пожалуй, брат Кадфаэль и услышал-то его впервые — оказался столь же прекрасным, как и она сама, глубоким и низким. Глядя монаху прямо в глаза, Элфгива ответила:
— Я и думать не думала выдавать себя за какое-то там видение, а ежели вашему брату угодно было принять меня за него, так это его дело. Разубеждать его я не стала.
— Ясно. Ты не чаяла в такой час застать кого-нибудь в церкви, и встреча с братом Джорданом оказалась для тебя такой же неожиданностью, как для него встреча с тобой. А он принял тебя не больше не меньше как за саму Пресвятую Деву, явившуюся в церковь, дабы по своему усмотрению распорядиться преподнесенным ей даром. Ты же не только оставила его пребывать в этом заблуждении, но и потребовала, чтобы он три дня хранил о случившемся полное молчание. Так все и было?