Нэнси
Шрифт:
Вошла девушка. Она сказала:
— А, это ты? Привет! Надеюсь ты меня узнал?
— Нет-нет, мисс, я вас не знаю, кто вы такая?
Девушка не ответила. Она только, оставаясь на месте, улыбнулась.
На ней была расклешенная синяя саржевая юбка на корсаже, пояс из той же ткани, простенькая блузка. В девушке не чувствовалось ничего странного, и она безусловно не была существом из космоса.
Он знал ее, знал хорошо. Возможно, любил. Просто он не мог сейчас вспомнить, кто она.
Она на него смотрела. И только.
Он сразу догадался.
Он собрался с духом и ей сказал:
— Я не знаю тебя, но откуда-то все-таки тебя знаю. Ты Нэнси, и я знал тебя всю жизнь и всегда хотел на тебе жениться. Я в тебя всегда был влюблен, а ведь я никогда до этого тебя не видел. Это странно, Нэнси. Невероятно странно. Мне это непонятно, а тебе?
Нэнси подошла и приложила руку к его лбу. Это была настоящая маленькая ручка, и неописуемо приятно было общество Нэнси, ничего приятней он не мог бы себе представить. Она сказала:
— В этом надо разобраться. Видишь ли, меня нет, нет ни для кого, кроме тебя. И для тебя ничто и никогда не будет более реальным, чем я. Вот что такое вирус «сокта», дорогой. Это я. А я — это ты.
Он смотрел на нее не отрывая глаз.
Если еще недавно он чувствовал себя несчастным, то теперь это прошло, он был так рад, что она появилась! Он сказал:
— Как это понимать? Что тебя создал вирус «сокта»? Может быть, я сошел с ума и это всего лишь галлюцинация?
Нэнси покачала головой отрицательно, и ее красивые кудри, растрепавшись, стали еще пышнее.
— Нет, дело совсем не в этом. Просто я все девушки, которых ты желал в своей жизни. Я иллюзия, к которой ты всегда стремился, но я — это ты, потому что появилась я из твоих глубин. Я все, что тебе не удалось найти в жизни. Все, о чем ты боялся даже мечтать. Я появилась и здесь останусь. И в корабле этом мы будем жить душа в душу.
Тут мой двоюродный брат разрыдался. Взял оплетенную бутылку густого красного вина, шпанского или итальянского, и налил себе большой стакан. Некоторое время он плакал. Потом, положив голову на стол, он посмотрел на меня и сказал:
— Мы были с ней вместе в корабле очень долго, и я до сих пор помню, как она разговаривала со мной. И я понимаю теперь, почему считают, что говорить об этом не следует. Надо быть жутко пьяным, чтобы рассказать другим о жизни, которую ты прожил, счастливой жизни, прекрасной, и дать всему этому от тебя утечь, правда?
— Что верно, то верно, — поддакнул я.
Нэнси сразу же все на корабле изменила. Переставила клетку с хомяками на другое место. Поменяла в салоне украшения. Проверила записи в бортовом журнале. Работа, казалось Гордону Грину, шла продуктивнее, чем когда-либо до этого.
Но не это было главное, а замечательный домашний очаг, который они создали для себя. В корабле
Очень скоро они привыкли друг к другу.
Были вещи, нарушить которые он не мог — такое он получил воспитание.
И наступило время, когда Гордон Грин сказал:
— Я не могу просто так взять и овладеть тобой, дорогая. Это было бы нехорошо даже здесь, в космосе, и нехорошо даже если ты не настоящая. Для меня ты все равно настоящая. Ты согласна, чтобы мы обвенчались, как полагается, по молитвеннику?
Глаза ее засияли, а губы сверкнули улыбкой, которой улыбалась только она. Нэнси ответила:
— Конечно.
Она обняла его и повисла у него на шее. Он провел пальцами по ее плечу. Ощутил ее ребра. Ощутил у себя на щеках пряди ее волос. Все было настоящее. Более настоящего не могло быть — и какой-то дурак сказал, будто это действует вирус, будто Нэнси не существует! Кто это, подумал он, если это не Нэнси?
Он осторожно поставил ее на пол и, словно вновь родившийся, переполненный любовью и счастьем, стал читать вслух из молитвенника. Попросил, чтобы она отвечала на вопросы, какие полагаются в таких случаях. Сказал:
— Считаю, что я капитан, и считаю, что я сочетал нас, тебя и себя, браком — да, Нэнси?
Брак оказался удачным. Корабль летел по огромной, похожей на орбиту кометы кривой. Ушел далеко-далеко. Так далеко, что Солнце превратилось в еле различимую точку. Гравитация солнечной системы практически перестала влиять на показания приборов.
Как-то Нэнси подошла к нему и сказала:
— Я думаю, ты знаешь, почему не выдержал, поддался слабости.
— Нет, не знаю, — ответил он.
Она серьезно посмотрела на него. Потом заговорила снова:
— Я думаю твоим разумом. Я живу в твоем теле. Если здесь, на корабле, ты умрешь, я умру тоже. Но пока ты здесь, на корабле, и ты жив, буду жива и я и буду существовать от тебя отдельно. Странно, правда?
— Да, странно, — согласился он и почувствовал, как в сердце заново поднимается старая боль.
— И однако я кое-что тебе скажу — что я скажу, известно той части твоего разума, которой я пользуюсь. Я знаю, что существую. Я сознаю, как высока твоя техническая подготовка, и даже ее чувствую, хотя не испытываю страданий оттого, что ее у меня нет. Образование у меня такое, какое, по-твоему, у меня должно было бы быть, какое ты хотел бы у меня видеть. Но задумывался ты или нет над тем, что сейчас происходит? Наш, твой и мой, мозг работает сейчас почти в пять раз напряженней обычного. Все силы твоего воображения заняты только тем, что непрерывно создают меня. Все твои мысли — только обо мне. Они мне нужны, и мне нужно, чтобы ты любил меня, но не остается ни одной мысли на случай аварии, и ни одной — для Космической Службы. Делаешь ты самый минимум. Стою ли этого я?