Неночь
Шрифт:
Сейчас она сидела над «Теориями», озабоченно сдвинув брови.
– …Попытайся еще раз… – прошептал кот.
Девушка потерла виски и скривилась.
– У меня уже голова болит от этих текстов.
– …О-о, бедное дитя, может, поцеловать тебя в лобик, чтобы головка перестала бо-бо?..
– Детский лепет. Этому учат любого мелкого головастика!
– … Эти тексты писались не для итрейцев…
Она вновь вернулась к паучьим письменам. Прочистив горло, зачитала:
– Небо над Итрейской республикой освещается
Она вздернула бровь и покосилась на кота из теней.
– Я часто моюсь.
– …Плиенес был ханжой…
– Ты хочешь сказать, придурком?
– …Продолжай…
Вздох.
– Самое большое из трех солнц – неистовый красный шар, именуемый Сааном – «Провидцем». Шатаясь по небесным просторам, как разбойник, которому нечем заняться, Саан парит в вышине около ста недель подряд. Второму солнцу дали имя Саай – «Знаток». Маленький голубой приятель восходит и заходит быстрее своего брата…
– …Родича… – исправил кот. – …У существительных в древнеашкахском нет родовой принадлежности…
– …быстрее своего родича, и его визиты длятся около четырнадцати недель подряд, поскольку основную часть времени он проводит за горизонтом. Третье солнце – Шиих. «Наблюдатель». Бледно-желтый гигант бродит по небесам почти так же долго, как и Саан.
– …Очень хорошо…
– Между периодами неустанного блуждания солнц итрейцы познают и настоящую ночь – которую называют «истинотьма», – но лишь на короткий промежуток каждые два с половиной года. Все остальные вечера – вечера, проводимые в тоске по темноте, в которой можно пить со своими товарищами, заниматься любовью с возлюбленными…
Девушка ненадолго замолчала.
– Что значит «ошк»? Меркурио не учил меня этому слову.
– …Неудивительно…
– Значит, это как-то связано с сексом.
Кот перебрался на другое плечо, не потревожив ни единого ее волоска.
– …Это значит «заниматься любовью, когда любви нет»…
– Ясно, – девушка кивнула, – …заниматься любовью с возлюбленными и трахать шлюх (или же наоборот) – они должны терпеть непрерывный свет так называемой неночи, освещаемой одним или многими глазами Аа в небесах. Почти три года без настоящей темноты.
Девушка шумно захлопнула книгу.
– …Замечательно…
– Голова раскалывается.
– …Ашкахские тексты писались не для слабых умов…
– Вот спасибо!
– …Я не это имел в виду…
– Даже не сомневаюсь, – она встала, потянулась и потерла глаза. – Давай подышим свежим воздухом.
– …Ты же знаешь, что я не дышу…
– Я подышу. Ты посмотришь.
– …Как угодно…
Парочка поднялась на палубу. Ее шаги – не громче
Палуба «Кавалера» была почти пустой. За штурвалом стоял громадный криворожий рулевой, на «вороньем гнезде» – двое дозорных. Молоденький юнга (все равно на голову выше девушки) дремал, опершись на ручку швабры и мечтая об объятиях горничной. Корабль плыл по Морю Мечей уже пятнадцать перемен, к югу от судна тянулся кривоватый берег Лииза. Девушка увидела вдали другой корабль, размытый силуэт в свете Саана. Тяжелый линкор плыл под тремя солнцами итрейского флота, рассекая волны, как кинжал из могильной кости – глотку старого палача.
Кровавая гибель, которой она одарила мужчину, тяжким грузом давила на грудь. Тяжелее, чем воспоминание о гладкой твердости красавчика, о его поте, оставленном на ее коже. Хоть этот молодой саженец расцветет в убийцу, которую справедливо будут бояться другие убийцы, сейчас она была всего лишь ростком, и воспоминания о лице палача, когда она перерезала ему горло, вызывали… противоречивые чувства. Не слишком приятное зрелище – наблюдать, как человек ускользает из потенциальной жизни в окончательную смерть. Но совсем другое дело – быть тем, кто подтолкнул его к этому. Несмотря на уроки Меркурио, она все еще была шестнадцатилетней девушкой, свершившей свое первое убийство.
Во всяком случае, первое преднамеренное.
– Ну здравствуй, милочка.
Голос вывел ее из раздумий, и девушка обругала себя за неосмотрительность. Чему учил ее Меркурио? «Никогда не становись спиной к комнате». Можно, конечно, возразить, что недавнее кровопролитие представляло собой достойное отвлечение и что палуба корабля не «комната», но в ее ушах все равно прозвучал ответный удар ивового прута старого ассасина.
«Два подъема по ступенькам! – рявкнул бы он. – Туда и обратно!»
Она повернулась и увидела юного матроса с павлиньим пером на фетровой шляпе и соблазнительной улыбкой. Рядом с ним стоял еще один мужчина – широкий, как мост, рукава рубашки безобразно плотно облегали крупные мышцы, напоминая плохо скроенные мешки, набитые грецкими орехами. С виду похож на итрейца – загорелый, голубоглазый, во взгляде – отпечаток тусклого блеска улиц Годсгрейва.
– Я надеялся, что мы еще встретимся, – сказал Павлин.
– Судно не настолько большое, чтобы надеяться на обратное, сэр.
– Сэр, значит? Когда мы беседовали в последний раз, ты грозила лишить меня самого драгоценного и скормить рыбам.
Она исподлобья посмотрела на мужчину. На мешок с грецкими орехами.
– Не грозила, сэр.
– То бишь это было обычное бахвальство? Пустая болтовня, за которую, держу пари, причитается извинение.
– И вы примете мои извинения, сэр?
– В каюте – несомненно.
Ее тень пошла рябью, как воды мельничного пруда, поцелованные дождем. Но Павлин был слишком поглощен своим негодованием, а отморозок с орехами вместо мозгов – мыслями о том, как он сделает девушке восхитительно больно, если останется с ней на пару минут в каюте без окон.