Ненависть
Шрифт:
— Мне не хотелось верить в то, что это происходит на самом деле. — Он потирает щеки, а затем удивленно смотрит на свои руки, словно не привык чувствовать щетину на своем лице. — Но больше так нельзя.
— Думаю, да. — Мы некоторое время не разговариваем, позволяя музыке из приемника заполнять тишину и произнося какие-то слова только по привычке. Перед нами совершенно пустое шоссе, прямой коридор между рядами голых деревьев. Мы с ним единственные люди, которые остались на этой дороге.
— Но все-таки… — начинаю я.
— Я знаю, — перебивает он. — Прости.
— Папа?
— Что?
— Это
— Думаешь?
— Да. Я тоже готова, — говорю я.
— Ты уверена?
— Наверное, да. Я пытаюсь.
— Хотя это и нелегко. Знаешь, твоя мама очень бы гордилась тобой. Она бы жутко злилась на меня за то, что я не делаю того, что должен. А тобой бы она очень гордилась.
— Правда? Ты действительно так считаешь?
— Конечно. Хотя зря ты рассталась с Эндрю, это просто глупо с твоей стороны. И еще нам с тобой нужно будет выбрать время и поговорить о твоей карьере. — Отец продолжает смотреть прямо перед собой, но правый уголок его рта слегка приподнимается, почти незаметно. — Я могу тебе помочь.
— Я хотела тебе все рассказать. Но не рассказала, сама не знаю почему.
Он делает небрежный жест рукой, словно просит меня не переживать по этому поводу. Но голос его снова становится серьезным.
— Эм, я не знаю, как все наладить, как стать семьей без Джека. Я попытаюсь, я тебе обещаю. Но я не знаю как. Мне нужна твоя помощь. Ведь это… мы… это все так непривычно для меня.
— И для меня тоже.
— Но мы ведь можем попробовать, верно?
— Ну, конечно же, можем, папа. Да и вряд ли у нас есть выбор.
Отец тянется ко мне через сиденье и сжимает мою руку. Этот жест одновременно и нежный, и неловкий.
* * *
Мы заходим в палату дедушки Джека и видим, что он сидит на кровати и смотрит старую серию «Молодых и дерзких», которую, должно быть, кто-то для него записал. Идет сцена венчания, и священник как раз спрашивает у множества нарядно одетых людей, есть ли у кого-то возражения против этого союза.
— Привет, пап, — говорит мой отец и обнимает дедушку. Он никогда никого не обнимает. Он пожимает руку. Так что это уже прогресс.
— С Рождеством, дедушка, — говорю я и чмокаю его в щеку. Дедушка тянется за пультом дистанционного управления и нажимает на кнопку паузы. На экране застывает человек с козлиной бородкой, возражающий что-то с поднятым пальцем.
— Вам уже давно пора было появиться, — ворчит дедушка Джек, впрочем, улыбаясь.
— Как ты себя чувствуешь, пап? — спрашивает мой отец, хотя ответ очевиден. Дедушка сейчас представляет собой миниатюрную копию прежнего себя. Только его желтые глаза выглядят непропорционально огромными на его сморщенном лице. Я не могу понять, куда он подевался. Он весит сейчас не больше сорока килограммов. Куда это все ушло? Может быть, испарилось? Может быть, я дышу им прямо сейчас?
— Все в порядке, — говорит дедушка Джек, подтверждая, что Пратты просто не могут удержаться от того, чтобы не соврать друг другу. Но разве было бы лучше, если б он сказал:
— Я рад, — отвечает отец и кивает, как будто собирается занести его ответ в медицинскую карту. Дедушка Джек выглядит таким маленьким, что, кажется, его можно взять на руки. Возможно, я могла бы посадить его в сумку и контрабандой забрать домой. Унести, как миниатюрного йоркширского терьера, аккуратно зажав под мышкой.
Хотя я и знаю правила нашей игры, не уверена, что смогу их придерживаться. У меня такое чувство, что улыбка на моем лице в любой момент может взорваться. Дедушка Джек скоро умрет. Я знаю это. Он знает это. Мой отец знает это. Нам больше нет необходимости притворяться.
— Дедушка Джек?
— Да, Эмили. — Я думаю, что, возможно, сейчас я в последний раз слышу, как он произносит мое имя. «Запомни это, — говорю я себе. — Запомни, как это звучит. Это важно».
— Я буду по тебе жутко скучать, — произношу я. Слезы подступают к глазам, а потом начинают капать одна за другой. Отец смотрит в сторону, в окно, на стоянку машин. Он не хочет участвовать в этом сейчас.
— Я тоже буду по тебе скучать, детка, — говорит дедушка Джек; голос его шелестит, как обуглившаяся бумага. — Иди сюда. Я хочу, чтобы ты села здесь.
Я беру его за руку и сажусь рядом с ним. Мой отец идет в другой конец комнаты и отворачивается от нас. Но потом, передумав, возвращается и садится на кровать вместе с нами. Я сижу справа, он — слева, и оба мы вытягиваем ноги на кровати. Нам очень просторно, потому что дедушка Джек почти не занимает места между нами.
Кто-то нажимает на пульте кнопку воспроизведения, и так мы проводим остаток рождественского вечера. Три поколения Праттов — дедушка Джек, мой отец и я — лежим на одной кровати.
И втроем смотрим старые серии «Молодых и дерзких».
Звук телевизора включен на полную мощность.
ГЛАВА 37
На следующий день в шестому часу утра я стою перед квартирой Эндрю с одной мыслью в голове — нужно было все-таки сначала позвонить по телефону. Являться без предупреждения на рассвете после праздничной ночи — не лучший способ доказать свое благоразумие или любовь. Я не знаю, дома ли он, а если и да, то один ли. Может быть, он сейчас с другой женщиной за этой дверью, в нескольких метрах от меня, блаженно трахается под какую-нибудь бодрую рождественскую песенку, например «Святая малютка». Или еще хуже: они спят; губы его упираются в ее плечо, а его тело обвивает ее, словно змея.
Ручаюсь, что это блондинка, недавно заплатившая какой-нибудь русской, чтобы та обработала ее бразильским воском[53].
Возможно, мне следовало бы развернуться и идти домой. Послать ему письмо или открытку по электронной почте или позвонить. Возможно, мне следовало бы развернуться и идти домой, окончательно оставив его в покое. Смириться с тем, что у меня был шанс, который я упустила, после чего двигаться дальше. Но я так не могу. И не хочу. Я борюсь за нас. Строю все заново на пустом месте.